Когда-то в Шантильи звучали молитвы. Особенно в тот дебильный месяц, когда Дарина простудилась во время конной прогулки. Альваро тяжело вздыхал и объяснял мне, что для дракона простуда ничего не значит — дочка потемпературит и встанет как ни в чём не бывало. Но я трясла его за грудки и говорила о том, что я ему не верю, и тайком притаскивала дочери чай с малиной и горячее молоко с мёдом и маслом. Альваро тяжело вздыхал и закатывал глаза.

Один раз не выдержала.

— Прекрати! Ты сильный, смелый, а я человек.

— Ты дракон. — Тихо шепнул он, улыбаясь. — Арина, ты дракон.

Я покачала головой, потому что с драконьей силой мне было тяжелее всего. Были не кандалы — была даоритовая цепочка, которая сдерживала поток магии. Иоланта настояла, чтобы я постепенно училась контролировать свой дар.

И в такие моменты мы с Альваро не находили слов для того, чтобы услышать друг друга. Я требовала, чтобы он прислушался и вылечил дочь. Он говорил, что это всё лишнее.

Я больше переживала. Ведь Дарина встала через пару дней — румяная и полная сил.

Я не знала, что нас ждёт впереди. Я не представляла, как дальше будет разворачиваться наша жизнь. Мне казалось, что всего произошло слишком много и навеки вечные останется вот эта тонкая нить — капелька Айры во мне, которая нужна была и мне, и Альваро. Я не знала, что дальше будет. Но иногда взгляд у Кортеса темнел.

А однажды он мне тихо сказал:

— Драконья кровь делает своё дело.

Я стояла напротив окна в его кабинете, а он сидел в тяжёлом несдвигаемом кресле и глядел мне в затылок.

Я передёрнула плечами.

— Сейчас ты снова выглядишь на свой возраст.

— Это не означает, что я и чувствую себя на возраст Айры. — Недовольно буркнула я и потёрла запястья, на которых проступала ярким золотом метка истинной пары.

Развернувшись, я глубоко вздохнула.

— Что дальше будет?

— Какая разница. Разве для тебя является такой большой проблемой, что мы с тобой не найдём ответ на этот вопрос?

Я пожала плечами.

— Однажды ты меня возненавидишь за это.

— Не думаю.

Альваро опустил взгляд, пожал плечами. А я продолжила:

— Однажды ты возненавидишь за то, что я украла её у тебя. И за то, что ты решился согласиться на то, чтобы оставить в своей жизни чужую женщину, к которой ты не испытываешь ничего, но которая частично мать твоих детей, частично твоя истинная. Однажды ты меня возненавидишь так сильно, что проклянёшь тот день.

Я знала, что так оно и будет. Он сначала даже этого не поймёт, а просто захочет женщину. И будет на меня смотреть особо виноватым взглядом, когда я услышу от кого-то, что господин Кортес слишком долго смотрел на юную леди.

Да, он будет смотреть на меня виноватым взглядом и не знать, что сказать. А я буду злиться, говорить, что он обещал быть верным. Но я же отдавала себе отчёт, что в такой ситуации верность — это не то что даже роскошь. Это скорее что-то из разряда несбыточного.

Однажды ему надоест играть в дружбу и у него появится женщина. Да, не истинная, но к которой он будет испытывать что-то большее. Тогда будет больно мне и Айре. Точнее, я почти была уверена, что той частичке её души, которая сокрыта во мне. На себя я надеялась, что не вот эти долгие вечерние разговоры, не мои бессонные ночи, когда он должен был вернуться из очередной поездки, не повлияют на то, что однажды вдруг проснусь и пойму, что он мне дорог не как друг, не как отец детей. Я была уверена, что, несмотря на всё это, он мне никогда не будет дорог как мужчина.

Но будет больно однозначно.

Так больно, что мы друг друга возненавидим и этой ненавистью отравим жизнь детям.

Через полтора года я пришла к выводу, что надеяться на себя бессмысленно. Потому что, когда он вернулся из очередной поездки, и у него была разорвана рука, я трясясь, накладывала повязку, хотя знала, что драконьей регенерации хватит на то, чтобы затянуть рану. Но я накладывала повязку, трясясь и боясь себе представить, что произойдёт, если когда-нибудь он не доедет до дома. Глупо было рассчитывать на то, что даже взрослая уравновешенная женщина сможет ничего не чувствовать.

— Мне не нравится, что ты так беспечно относишься к тому, как и что будет в очередной поездке.

— Почему ты плачешь?

— Потому что злюсь.

— Обычно, когда люди злятся, они что-то ломают. А ты...

— А я вот плачу.

Через полтора года от тех событий, я с ужасом поняла, что Альваро оказался дорог как мужчина, как спокойный отец семейства, как немного ехидный и едкий собеседник. Иногда достаточно жёсткий судья по тому или иному делу, произошедшему в семье. Он оказался мне безумно дорог.

И тогда я сделала окончательный выбор.