Лера ошарашенно смотрит на отца, Марина презрительно кривит губы.

– Любишь? Лев, не смеши меня. Ты хоть знаешь, кто она? Я думала, она обычная, старая дева, а оказалось… Разведенка с прицепом! Старая кляча, которую наверняка выгнал муж! Ты подобрал ее на помойке, а теперь называешь «любимой»?

– Это тебя твой муж выгнал, Марина, – спокойно парирует Лев. – За измену. Я не хотел выносить сор из избы, но раз ты сама начала… Надя – женщина, которая пережила предательство и не сломалась. Женщина, которая сама, с нуля построила свой бизнес. Ясно тебе? И она моя!

Он берет мою руку и переплетает наши пальцы.

– А теперь слушайте обе. Этот дом – мой. Марина, ты, вероятно, запамятовала, как подписывала дарственную на меня после развода? Так вот… Ваше присутствие здесь возможно только с моего и Надиного разрешения. Какого черта вы, вообще, сюда приперлись?

– Мы просто хотели отстоять свое! – выкрикивает Марина. – Я привыкла считать этот домик своим и думала… Я была уверена, что в твоей жизни ничего не поменяется…

– Свое? – Лев смеется. – У тебя нет здесь ничего «своего», Марина. Все твое осталось в прошлом, которое ты сама разрушила. Я требую, чтобы вы извинились.

– Не буду! – упрямо мотает головой Лера.

– Я тоже, – поддерживает ее мать.

– Хорошо. Тогда наш разговор окончен, – Лев указывает на дверь. – Вон.

– Папа! – в голосе Леры впервые проскальзывают нотки растерянности.

– Лера, я не шучу. Я люблю эту женщину и не позволю никому, слышишь, никому ее обижать – ни твоей матери, ни тебе. Если вы не можете принять мой выбор и уважать его, значит, вам здесь не место. И в моей жизни тоже.

Это звучит как приговор. Лера смотрит на отца широко раскрытыми, влажными от слез, глазами. Кажется, она впервые осознает, что это не игра.

– Лев, ты не можешь так с нами… с дочерью… – пытается воззвать к его совести Марина.

– Я могу, – твердо отвечает он. – Я могу защищать тех, кто мне дорог. И сейчас мне дороже всех Надежда. Дверь там.

Марина, поняв, что битва проиграна, поджимает губы и, схватив дочь за руку, направляется к выходу. На пороге она оборачивается.

– Ты еще приползешь, Лев. Такие, как она, долго не задерживаются.

Дверь с треском захлопывается. Лев еще несколько секунд смотрит ей вслед, а потом рывком притягивает меня к груди…Опаляет горячим дыханием висок, целует в лоб…

– Прости, – шепчет он. – Прости, что тебе пришлось это выслушать.

– Не извиняйся, – качаю головой, чувствуя, как по щеке катится запоздалая слеза. – Спасибо. Я… Я не ожидала. И не хотела, чтобы все было вот так. Я очень хотела подружиться с твоей Лерой. И с мамой…

– Я же обещал? И всегда буду тебя защищать. Насчет мамы не переживай – она примет мой выбор…

Он наклоняется и нежно, невесомо меня целует… А я отвечаю, вкладывая в поцелуй всю свою благодарность и зарождающиеся доверие и надежду.

Война со Стасом почти окончена, вот война с прошлым Льва, кажется, только началась… Но я уверена, что вместе мы справимся…

Глава 52.

*Лев*

Я с силой сжимаю руль, выезжая с проселочной дороги на трассу. Холодная и острая, как лезвие, ярость все еще клокочет внутри. Успокоиться не могу, черт! Хочется развернуть машину, догнать Марину и высказать ей все без свидетелей и цензуры. Как она посмела прийти в мой дом, в мое, черт возьми, личное пространство, и оскорблять Надю?

Чтобы не натворить какой-нибудь дичи, решаюсь позвонить маме…

– Алло, сынок? – со вздохом отвечает она.

– Мам, привет.

– Лёва, что случилось? У тебя голос, будто… Что-то стряслось?

– Мам, Марина приезжала с Лерой. Они в Питере.

Мама молчит, но я знаю, что ее молчание красноречивее любых слов.

– Что натворила на этот раз? – наконец, спрашивает она.

– Ты не представляешь, что они устроили. Приехали в загородный дом, где сейчас Надя живет, и начали ее выгонять. Оскорблять… Назвали ее «простушкой», «деревенщиной». Вели себя так, будто они до сих пор хозяйки положения. Я ведь… Я с Леркой наладил отношения, искренне считая, что она меня поддержит.

– Марина никогда умом не отличалась. Все пытается вернуть то, что сама же и разрушила, – вздыхает мама. – Но Лера… Я думала, яблоко от яблони недалеко падает, но не настолько же. Бедная девочка, эта твоя Надежда. Ей, наверное, было очень неприятно.

– Неприятно – это не то слово, мам. Я выставил их. Сказал, чтобы больше без моего разрешения не появлялись.

– И правильно сделал. Давно пора было поставить их на место. Эта Надежда… она тебе, значит, и правда дорога?

Я на секунду замолкаю, глядя на проносящиеся за окном огни города.

– Больше, чем дорога, мам. Я… я люблю ее… Думал, повременю, понаблюдаю, а сам… Маюсь без нее, мам… Пацаном зеленым себя чувствую.

– Ну, слава богу, – в голосе матери слышится искреннее облегчение. – Я уж думала, не доживу. Сынок, а чего же ты ждешь?

– В смысле?