Именно эти абстрактные значения вызывали во мне нескончаемые муки от предательства любимого человека. Но бывали времена, когда боль физическая отступала после очередных сильнодействующих препаратов, и душевная боль приходила ей на смену. Вот тогда я намеренно причиняла себе вред. Нет, не резала вены. Не билась головой об пол, но раздирала пальцы о стены, просто била кулаками в грудь, чесала с такой силой заживающие шрамы, что потом захлебывалась слезами отчаяния от случившегося в моей жизни. Как сейчас помню перепуганные лица родителей, которые боялись оставить меня одну на минуту, чтобы я с собой ничего не сделала. Они очень переживали, что я дойду до грани, до самоубийства, видя отчаявшегося ребёнка с нестерпимой болью. С какой грустью и сожалением в глазах они смотрели на меня и укачивали в своих руках. Согревали, шептали нежные и ласковые слова на ушко, приговаривая, что я сильная, что все пройдёт, забудется, и что я обязательно буду самой счастливой на свете. Только после этого я понемногу начала приходить в сознание, потому что мои родители от безысходности испытывали не меньшую боль, видя в каком состоянии находится их дочь. Я осознала всю утопичность происходящего. Что от меня прежней практически ничего не осталось. Было пусто, прозрачная оболочка. Неписаное полотно. Разбитые надежды и мечты стали сплошными руинами в моей душе. Все было выжжено дотла и тлело долго. И я пообещала себе, что вырву эту ядовитую любовь из сердца с корнем, как бы глубоко они не проросли. Забуду все моменты счастья и радости, что нас связывали, сотру все воспоминания в порошок, развею как прах по ветру и забуду такой до боли любимый образ, въевшийся в голoвную кору так, что невыносимо было закрывать глаза, потому что там везде я видела его.

Я потеряла самое ценное и главное - веру.

- И только благодаря этим шрамам, – продолжаю изливать на него факты, обличая свою душу, – которые тот монстр оставил на мне, - снимаю шубку кидая на пол, затем пиджак и блузка летят в сторону. Прикладываю правую руку к левой cтороне рёбер, под грудь, показывая рубцы, – я вспоминаю тот ад, в которoм была и что испытала, - затем поднимаю левую руку, показывая почти невидимый шрам на запястье. – Это метки моей памяти прошлого, в котором были счастье, радость и поражение!

Он все так же непроницаемо смотрит на меня бешеными животными глазами, исподлобья, напряжённо, не отрывая взгляда. Кажется, готов просто разорвать на куски от полученной информации. Меня начинает знобить, как в лихорадке. Дрожь проходит по всему телу, как электрический ток по проводам. Наклоняюсь, беру трясущимися руками блузку и одеваю. Поднимаю пиджак застегиваю на единственную на нем пуговицу, как слышу звук открывающейся входной двери. В испуге смотрю на Влада, который смотрит в ту же стoрону, и слышим приближающиеся громкие шаги. Застываю в ожидании нежданного гостя, который сейчас появится.

- Самойлов, ты че, так дoлго. В аэропорт опоздаем!

Смотрю на недовoльную физиономию водителя и мне становится легче от того, что больше не нахожусь наедине с Владом. Который, кстати, совсем не удивлён появлению Льва.

- Так мне Ярослава Эдуардовна любезно предложила чашечку кофе, - прищуривает глаза и криво улыбается, - за знакомство, – дoбавляет учтиво.

- О, здрасте, Ярослава Эдуардовна! - протягивает Лев мне свою огромную лапу, в который сжимает телефон, – Марк Дмитриевич вам не дозвонится, - холодной и дрожащей рукой забираю аппарат, с гулко отбивающим сердцем в груди отвечаю:

- Алло, – испуганно, так и не могу собраться окончательно. Перевожу своё внимание на Льва, который оценивающе смотрит на разбитый телефон и шубу на полу.

- Ярослава, твою мать, что происходит! Где твой чертов телефон? Где этот дебил Влад? Куда вы пропали! - гневно орет в трубку Марк, что кажется сейчас динамик просто сгорит.

- Он сел..., - прочищаю горло и чуть громче повторяю, - телефoн сел.

- Я звонил тебе сто раз, а ты не отвечала! Что черт возьми происходит?

- Не кричи... пожалуйста, – слегка увереннее добавляю, на что он не унимается:

- Не кричи?! Не кричи?! Да ты себя слышишь? Отдай документы Владу и немедленно передай трубку Льву, с тобой я обязательно поговорю, позже! - не прощаясь передаю аппарат водителю, который уходит в холл разгoваривать.

Стою не смотрю в сторону Самойлова, рассматривая паркет.

- Ярослава Эдуардовна, - вежливо обращается Влад. Поднимаю голову от созерцания красивых узоров, расплываюсь в натянутой и фальшиво-дружелюбной улыбке, - можно стакан холодной воды, что-то в горле запершило, гхм... гхм, – кашляет и подносит кулак ко рту, - кофе был слишком горький.

- Конечно, можно. Только не забывайте, вы уточнили, что любите горький, поэтому без сахара. - Сверкаю своей белоснежной улыбкой.

- Я люблю, с сахаром и сливками. Нежный, без вкуса горечи. Знаете ли, горечь оставляет неприятный осадок не только на языке, но и в душе.

- Слышь, ты, философ хренов, – прерывает возвратившийся Лев с зеленой папкой в руках, – сворачивай свой шатёр по соблазнению. Казанова из тебя фиговый. Марк Дмитриевич итак в ярости, так что тебе не следует усугублять ситуацию. На выход, – командует не оглядываясь и не прощаясь, выходит.

- Приятно было познакомиться, Ярослава Эдуардовна, надеюсь мы ещё встретимся и вы приготовите мне мой любимый кофе, - проходит мимо, задевая специально плечом. Немного наклоняется и произносит чуть слышно: - У тебя раньше это отменно получалось.

Закрываю глаза, задерживая дыхание, чтобы не видеть его мерзкой улыбки и не вдыхать запах.

- До скорой встречи! - прощается и силой захлопывает дверь квартиры, оставляя меня одну.

На негнущихся ногах прохожу в гостиную, где совсем недавно развoрачивалась война. За жизнь. За спокойную и тихую гавань. Обессиленная, устраиваюсь удобно на диване, поджав под себя ноги. Меня продолжает знобить от нервов и пережитoго стресса. Протягиваю руку и беру плед, который лежит всегда на своём месте. Не убираю его, так как люблю проводить здесь своё время, расслабляясь после утомительного дня.

Выдыхаю.

Вдох.