— Антон просил меня не вмешиваться, но я не могу молчать, пусть даже трижды буду неправа! — выпаливает она с пылающими щеками. — Не общайся с ней, Ань. Она редкая сука. Наглая, беспринципная дрянь. И я говорю это не потому, что просто недолюбливаю её.

— А почему? — эхом повторяю я.

— После матча, когда наша футбольная команда победила, я увидела далеко не самую приятную сцену, — продолжает Лика. — Во-первых, как я узнала, Марина ходит на каждый матч ради Паши. Я ещё тогда заподозрила это, когда мы приехали вместе с Алисой. Во-вторых, она села слишком близко и слишком явно добивалась его внимания на трибуне. А в-третьих, в клубе я окончательно убедилась в её намерениях: она откровенно соблазняла твоего мужа. Марина… танцевала для него! В мини-платье, трогая себя и не сводя с него глаз, лишь бы он только посмотрел, — подруга переводит дыхание и добавляет: — Извини, может, я лезу не в своё дело… Может, ошибаюсь… Но Марина точно не заслуживает, чтобы ты испытывала хоть малейшие угрызения совести по отношению к ней.

52

Я заглядываю на страницу Марины всего один раз — вечером, после разговора с Ликой.

Не знаю, это банальное женское любопытство или способ подлить масла в огонь моих сомнений. Но сказать, что услышанное меня шокировало или застало врасплох, я не могу. Странно, но нет. Наверное, где-то глубоко в душе я давно понимала, что рано или поздно это случится. Их взаимный интерес, влечение. Огонь, который разгорится, потому что иначе и быть не может.

Я не пыталась этому препятствовать. Даже не собиралась.

У Марины около пятнадцати тысяч подписчиков. Страница выглядит живой и активной. Судя по рекламе местных магазинов, подруга пробует себя в блогинге. В сторис мелькают кадры из спортзала, завтраки в кафе, примерочные шоурумов и салон машины, где она позирует в разноцветных бейсболках. Я ставлю пару лайков, и больше туда не захожу.

Нет времени.

Нет желания и нет возможностей.

Но есть слишком буйное воображение, упрямо требующее выхода вместе со страхами и… колючей ревностью.

За два дня без Паши у меня успевает накопиться целая гора дел. Я вроде бы жду его возвращения и в то же время не жду. Уговариваю себя не готовить и не убираться, но к вечеру квартира сверкает чистотой, а на плите уже томится грибной суп и тушатся тефтели.

Забота о мужчине — это то, что я впитала в своей приёмной семье с первого дня. Как привычку. Как неоспоримое правило.

Чтобы не бегать из раза в раз в детскую, я выношу из кухни электрокачели, которые Алиска уже разлюбила, и ставлю в угол манеж. Там она может перекатываться со спины на живот и обратно. Это новый навык, который теперь оттачивает везде: и в коляске, и на пеленальном столе. В любое время бодрствования.

На часах девять вечера, когда в замке поворачивается ключ. По резким движениям в прихожей я понимаю, что Паша вернулся не в духе.

Дверь с грохотом захлопывается, на пол тяжело падает дорожная сумка. Шаги проходят по коридору — сперва в ванную, а потом на кухню, где я заканчиваю нарезать салат и машинально одёргиваю футболку, едва прикрывающую задницу.

За эти дни наше общение ограничилось короткими переписками. Несколько фраз о том, как вела себя Алиса, пересланные фото и короткие видео. Ни одного полноценного звонка.

— Привет, — отрывисто бросает Паша, появляясь на пороге и сжимая пространство до того состояния, что в нём почти не остаётся воздуха.

Я оборачиваюсь и сразу фиксирую перемену в его настроении. Мне не показалось — он действительно не в духе. Это видно по напряжённым желвакам на скулах и опущенным уголкам рта, в которых просматриваются усталость и даже злость.

— Привет, — быстро киваю. — Ты голоден?

— Да.

Когда Паша наклоняется над манежем и подхватывает Алису, я отворачиваюсь к столешнице и сжимаю нож так сильно, что белеют костяшки. Сцена обычная. Самая рядовая для нашей семейной жизни. Но в ней есть что-то выбивающее из колеи.

Я слышу, как тон мужа меняется, когда он говорит с дочерью. Резкий и грубый вдруг становится удивительно тёплым и нежным.

Сердце с грохотом ударяется о рёбра, потому что именно такие моменты разоружают меня больше всего.

Боковым зрением замечаю, как Алиса лепечет и тянет папу за цепочку. За крестик. Тянет довольно крепко, но он не отнимает, а только бережно придерживает её ручку.

На контрасте с почти двухметровым Бессоновым Алиса Павловна кажется совсем крошечной. Миниатюрной, хотя по всем меркам она значительно опережает свой возраст.

Правда, идиллия длится недолго. Вскоре дочь начинает хныкать, даже когда Паша по привычке подкидывает её вверх. Я всё же заставляю себя обернуться, и встречаю его тяжелый взгляд, обращённый поверх светлой детской макушки.

— Она сонная? Или, может, есть хочет? — спрашивает он.

— Нет, — мягко отвечаю. — Верни Алиску в манеж. Она никак не может успокоиться и всё время пытается крутиться, повторяя свои перевороты.