– И вот в один из дней меня направили на флюорографию. Идти пришлось долго, гораздо дольше, чем я рассчитывала. В соседний корпус, по каким-то пустынным коридорам… В общем, к тому моменту, когда я добралась до рентген-кабинета, времени у меня было в обрез: Амелию должны были привезти на кормление через двадцать минут, а впереди у меня еще был обратный путь, – Дина делает паузу, покусывая губы, а потом продолжает. – У меня было направление, я должна была заходить в кабинет следующей, и тут ко мне походит женщина, катящая инвалидную коляску, в который сидит хилый дедушка. Пустите, говорит, нас, пожалуйста, без очереди. Дескать у меня папа больной и старый, ему тяжело. И знаешь, в любой другой ситуации я бы непременно пропустила. Без всяких сомнений. Но в тот момент я отчетливо понимала, что это моя любезность будет стоить мне драгоценного времени, проведенного с дочерью, и я отказала, представляешь? Отказала старику.

– И что? Ты успела к Амелии в тот день?

– Да, – улыбается. – Опоздала всего на пять минут.

– Ты приняла правильное решение, Дин. Ведь речь шла о твоем новорожденном ребенке.

– Знаю, – кивает. – Просто в тот момент я отчетливо поняла, что больше не буду прежней.

Я притягиваю Дину к себе и целую в шею. Меня до глубины души восхищает ее внутренний стержень: она прошла путь беременности, рождения и воспитания нового человечка практически в одиночку и ни разу не попросила о помощи. Ни разу не пожаловалась, не проявила малодушие, не опустила руки. Она пожертвовала собой, своими планами, учебой в институте и привычным укладом жизни просто потому, что была должна.

Это ли не подлинная сила?

Я закрываю глаза, вжимаясь щекой в грудь Дины. Слушая, как бьется ее сердце. Она обнимает мою голову и приникает губами ко лбу. Целует. Пропускает пальцы через мои влажные волосы. А затем наклоняется к уху и тихо шепчет:

– Спасибо тебе за эту поездку. Сегодня я по-настоящему счастлива.

Вскидываю на нее взгляд. Грудь пронзает что-то горячее, острое, щемящее… Прежде я не испытывал ничего подобного. Это больше, чем страсть. Больше, чем признательность. Больше, чем преданность.

Это целый фейерверк эмоций! Яркий и ослепительный! Это гребаное желание провести всю оставшуюся жизнь с ней рука об руку. Необходимость вместе просыпаться и вместе засыпать. Жажда делить радость на двоих. Стремление быть рядом даже когда плохо, грустно, тошно, когда нет настроения или болит живот… Нужда в ее тепле, в ее улыбке, в ее нежности… Потребность быть единственным. Обещание верности в ответ.

Дина шмыгает носом, кажется, прочтя все эти чувства в моем пылающем взгляде. А затем наклоняется ниже и накрывает мои губы своими.

Завожусь мгновенно. Одной рукой стискиваю ее бедра, другой отодвигаю в сторону шторку купальника, обнажая соблазнительную грудь. Приникаю ртом к затвердевшему соску. Посасываю. Перекатываю его на языке.

Пошлый плеск воды.

Наши обоюдные стоны.

Приспускаю свои плавки, сдвигаю в сторону Динины трусики и до упора наполняю ее собой. Она ахает. Запрокидывает голову, подставляя мне шею для поцелуев.

Двигаюсь ритмично. Насаживаю ее на себя в исступленном экстазе. Наслаждение слишком сильное, слишком острое, слишком болезненное… Я не в силах долго себя сдерживать.

– Ты можешь кончать, я пью таблетки, – выдыхает Дина, не открывая глаз.

– А ты? – хриплю я, понимая, что у меня в запасе секунд десять, не больше.

– Я… Я… Я уже…

Последнее слово срывается с ее губ протяжным воплем, а затем я ощущаю призывную пульсацию ее влагалища вокруг моего члена.

– Дина, блядь… – шиплю сквозь зубы. – Это слишком охуенно!

Глава 49. Влияние Дины.

Дина

– Да. Нет. Нет, обещать ничего не могу. Мы подумаем, – отрывисто бросает Булат, прижимая мобильник к уху. – Ладно, на связи. Пока.

Оборвав вызов, он откладывает мобильник на стол и коротко выдыхает. Его брови сведены на переносице, а между ними видна глубокая складка. Обычно она возникает, когда Булат чем-то расстроен или озадачен.

– Все в порядке? – осторожно интересуюсь я, убирая со стола посуду.

Мы только что закончили ужинать. Болтали, смеялись, обменивались нежностями… А потом Булату позвонили, и он резко посерьезнел.

– Да, нормально, – кивает он, все еще плавая в собственных мыслях.

– Кто это был? – решаю дать волю любопытству.

Булат втягивает воздух через ноздри. Проводит ладонью по лицу, будто стирая с него налет мрачности, и, вскинув на меня глаза, отвечает:

– Отец.

– Что? – рука с тарелкой замирает на полпути к раковине. – Твой отец? Я не знала, что вы общаетесь…

Семейная драма Кайсаровых известна мне давным-давно. Отец ушел от матери, когда Булату было восемь, и на какое-то время забыл про сына. Потом опомнился, осознал свою ошибку, начал активно вовлекать Булата в общение, но тот уперся рогом. Его детская обида за разрушенную семью была слишком велика.

Шли годы. Ренат Кайсаров регулярно предпринимал попытки сближения с сыном, но ситуация не двигалась с мертвой точки. Так что же изменилось теперь?