Отдых оказывается невозможным, когда твое тело борется само с собой, когда половина твоих клеток, кажется, оплакивает связь, которая, по их мнению, все еще должна существовать, в то время как другие изо всех сил пытаются функционировать без руководства чужеродной биохимии.

Следующие несколько дней проходят как в тумане: боль, лекарства и постепенно возвращающаяся ясность рассудка. Рид регулярно появляется с инъекциями, которые едва справляются с худшими симптомами, каждый раз уверяя меня, что они исчезнут, когда моя система «нормализуется». Его выбор слов не ускользает от меня — как будто моя адаптация к яду Неззара была аномалией, а не экстраординарной эволюционной реакцией.

Когда я наконец достаточно окрепла, чтобы встать с постели, любопытство толкает меня на исследования за пределами маленькой медицинской палаты, ставшей моей новой тюрьмой. Потому что именно этим она и является: запертая дверь, ограниченный доступ, отслеживаемые перемещения — всё та же неволя, просто в других декорациях.

Комплекс Сопротивления оказывается переоборудованной исследовательской станцией времен до Завоевания; ее утилитарная архитектура резко контрастирует с органичным слиянием формы и функции в покоях Неззара. Здесь всё агрессивно человеческое — острые углы, искусственное освещение, климат-контроль, поддерживающий постоянную, слегка прохладную среду без малейшего учета индивидуального комфорта.

Я дожидаюсь, пока Рид займется другими делами, прежде чем рискнуть пройти дальше, следуя плану, который мысленно составляла. Мое научное любопытство никуда не делось, даже без обостренных чувств. То, что я обнаруживаю во время этих несанкционированных вылазок, систематически разрушает благородный нарратив о борцах за свободу, который я всегда ассоциировала с силами Сопротивления.

В первой же лаборатории, куда я проскальзываю, стоят ряды контейнеров с образцами тканей. От этикеток у меня стынет кровь: «Эмбриональная ткань нага», «Регенерация чешуи детеныша», «Извлечение ядовитой железы — молодой самец». Это не образцы, собранные после естественной смерти или по медицинской необходимости — это трофеи, добытые с убитых.

В другой секции я нахожу биологическое оружие, находящееся в стадии разработки. Не защитные меры, а наступательные составы, специально нацеленные на репродуктивную систему нагов. Одно из соединений имеет маркировку «Стерилизатор кладки» — оно предназначено для того, чтобы сделать яйца нежизнеспособными, причинив при этом максимальные мучения матери. Другое носит клиническое название «Нейронный разрушитель для детенышей», который, как поясняют сопроводительные записки, вызывает паралич и медленную смерть у потомства нагов, еще не достигшего достаточной зрелости для выработки иммунитета.

Мои руки дрожат, пока я тщательно запоминаю некоторые формулы. Не для того, чтобы воссоздать их, а чтобы понять, что может быть применено против нагов — против Неззара. Знание равносильно выживанию, а в данный момент я нахожусь на вражеской территории.

Пропагандистские материалы, вывешенные в местах общего пользования, раскрывают идеологию фракции Пуристов, лежащую в основе этой ветви Сопротивления. Плакаты изображают гибридное потомство как чудовищных мерзостей, их черты преувеличены до гротескных карикатур. Одно изображение вызывает у меня особую тошноту — стилизованный рисунок человеческой женщины, рожающей змееподобных существ, которые пожирают ее изнутри. Подпись гласит: «Будущее, которого они для нас хотят».

То самое будущее, которое росло внутри меня. То самое будущее, которое было жестоко отнято.

Больше всего тревожат коллекции трофеев, которые хранят высокопоставленные члены Сопротивления. За стеклом, подсвеченные как музейные экспонаты: переливающаяся чешуя, снятая с нагов разных возрастов; клыки, вырванные у еще не полностью сформировавшихся детенышей; законсервированные репродуктивные органы, выставленные с клиническими пометками о размере и способности вырабатывать яд. Каждый образец снабжен этикеткой с именем коллекционера и датой «приобретения», документирующей охотничьи трофеи.

Я сохраняю выражение нейтрального интереса, когда за мной наблюдают, кивая в нужные моменты во время идеологических сессий, на посещении которых настаивает Рид. Внутри меня что-то фундаментально изменилось. Сопротивление, которое я когда-то идеализировала, теперь кажется таким же экстремистским, как и силы Праймов, которым они противостоят — возможно, даже более, учитывая их готовность атаковать самых уязвимых.

Собрав достаточно улик, чтобы оправдать конфронтацию, я подхожу к Риду в его личной лаборатории, пока он работает над тем, что эвфемистически называет «агентами контроля видов».

— Вы убивали детей во время моей эвакуации, — заявляю я без предисловий.

Рид не отрывает взгляда от микроскопа.

— Мы нейтрализовали три угрозы в виде молодняка, прилегающего к маршруту эвакуации.

— Они были детьми.