Но еще хуже было осознание сделанного. На Ульрику обрушилось отвращение к собственной дикости, близкое к ужасу. В жизни она не уклонялась от кровопролития, но и не убивала невинных. И никогда не разрывала голыми руками беззащитных юношей. Девушка закрыла лицо руками, корчась в рыданиях, но теперь не могла пролить слез.

Габриелла вышла на лестницу и кликнула слуг, чтобы привели комнату в порядок. Затем, подобрав юбки и аккуратно переступая через разбросанные по полу останки Йоханнеса, пробралась к креслу и устроилась в нем. Столик, на котором стояли песочные часы, сломался, часы разбились. Графиня подняла уцелевшую чашу. Едва четверть песка успела пересыпаться.

– Я прошу прощения, Ульрика, – сказала Габриелла. – Я поставила тебе слишком жесткие рамки. Я уже и позабыла, как тяжело это поначалу.

Ульрика ударила кулаками по плитам пола, взметнув кровавые брызги.

– Почему ты просто не убила меня? – закричала она. – Я не хочу жить так! Я превратилась в животное!

– Это пройдет, дитя, – ответила Габриелла. – Ты научишься сдерживаться. Нужно просто немного терпения.

– Я не хочу учиться сдержанности! Я хочу умереть!

Габриелла спокойно посмотрела на девушку, затем встала и подошла к окну. Распахнула ставни, держась в тени, чтобы ни один луч зари, острый как нож, не коснулся ее. Свет упал на разбитый столик, на кровавые потеки на резных ножках.

Графиня повернулась к Ульрике, сделав приглашающий жест – ни дать ни взять, дворецкий перед гостем богатого дома.

– Ты в любой момент можешь выйти и прогуляться под солнцем, мое возлюбленное дитя.

Ульрика с отчаянной тоской глянула на сияющую в небе зарю. Рассвет уже окрасил розовым далекие заснеженные холмы. Все, что нужно сделать, – броситься в окно. Один нырок отделяет ее от счастливого ничто. Солнце прожжет плоть до костей и освободит душу Ульрики из клетки, созданной темными чарами. На скалы у подножия башни упадет лишь обугленный дочерна скелет. Если ей хватит духу прыгнуть. Девушка попробовала пошевелиться, отбросить эгоистичное желание тела существовать наперекор всему и закончить работу, которую не доделал Кригер. Наконец удалось присесть. Ульрика дрожала от напряжения, но не могла себя заставить. Она проявляла слабость. Воля к жизни оказалась сильнее ненависти к тому, чем Ульрика теперь стала.

Она опустила голову на залитые кровью каменные плиты и закрыла глаза.

– Закрой ставни, – сказала Ульрика. – Я не хочу этого видеть.

Слуги унесли останки Йоханнеса, отмыли кровь и забрали ковер в чистку. Ульрика отправилась в постель, намереваясь провести там остаток дня. Она долго лежала просто так. Никак не удавалось войти в состояние транса, которое заменяет вампирам сон. Мысли бурлили в голове. Девушку мучило отвращение к себе – после того как стало окончательно ясно, что она теперь настолько же жалкая трусиха, насколько и неуправляемое животное, омерзение лишь усилилось. Ей хотелось выплакать эту боль. Но вампиры плакать не могли. Они не проливали слез. Возможно, именно поэтому она выразила горе в ярости и жестокости – другого способа не существовало. Если бы только она могла поговорить с Максом Шрейбером, магом, с которым они вместе прошли столько дорог. Рассказать ему, что ей довелось пережить в Кислеве и в Краесветных горах. В Прааге Ульрика чуть не погибла от ужасной болезни, но Макс ее выходил, и девушка искренне полюбила его. Макс мудрый. Он бы подсказал лучший способ разрешить ситуацию, в которой Ульрика оказалась, успокоил бы. Может, даже смог бы ее излечить. Ульрика скучала и по своему бывшему любовнику, Феликсу Ягеру. Она рассталась с поэтом, но тот никогда не бросал ее в беде. Он хороший человек, хотя иногда сильно раздражал. Так уютно было лежать в его объятиях. Мечтая однажды снова оказаться в них и услышать, как Феликс нашептывает ей на ухо свои глупые стишки, девушка наконец заснула.

ГЛАВА 2

ПО ПРИКАЗУ КОРОЛЕВЫ

– Кабы ведать, коль любит любовь моя? – прошептал Феликс, держа Ульрику в объятьях. – Кабы ведать, тоскует ли при луне? И поет ли песни, печаль тая? Кабы...

– Что значит это «кабы»? И «коль»? – со смехом перебила его Ульрика.

– Ну, так говорили в старину. «Если бы знать, насколько сильно», – ответил Феликс. – Это ведь понятно по смыслу.

– Да, но зачем употреблять такие слова? Это старинная баллада?

– Нет. Я написал ее сам.

– Тогда зачем ты написал так? – настаивала Ульрика. – Ты же обычно не говоришь «коль».

Феликс поморщился, неприятно задетый.

– Мне... мне хотелось пробудить прошлую, более романтичную эпоху. Время великой страсти и...

Ульрика приподняла бровь:

– Ты говоришь, что романтики и великой страсти больше не существует? Мне следует оскорбиться?

– Нет, я... – Феликс замолчал и раздраженно вздохнул. – Странная ты женщина, трудно читать тебе стихи. Ты вообще хочешь услышать остальное?

– Безусловно. – Лукаво улыбнувшись, Ульрика поцеловала его обнаженную грудь. – Хотя, конечно, тебе бы следовало лучше знать, «коль любит тебя любовь твоя».

Ульрика поцеловала его в ключицу.

– Добавишь пару строф в твое стихотворение.