Он помолчал.

— Я родился в семье обычных людей. Отец — инженер, мать — учительница. В детстве я не отличался от других мальчишек: бегал, прыгал, играл в футбол.

Я слушала, боясь перебить.

— В шестнадцать лет меня укусил оборотень. Не случайно — меня выбрали. Я был сильным, здоровым, с хорошей генетикой. Стая решила, что я подхожу для обращения.

— Тебя не спросили?

— Нет. Обращение — это принудительный ритуал. Тебя ловят, связывают, вводят яд. Если выживаешь — становишься оборотнем. Если нет — умираешь.

У меня перехватило дыхание.

— Это... это же ужасно.

— Это наша реальность. — Он смотрел в окно, но я видела, как напряглись его плечи. — Некоторые стаи до сих пор практикуют принудительное обращение. Особенно если им нужны солдаты.

— Ты стал солдатом?

— Я стал хранителем. Это был единственный способ не превратиться в монстра — взять под контроль свою сущность и посвятить себя защите.

— А твои родители? Они знают?

— Знают. Я рассказал им, когда мне исполнилось восемнадцать. Мать плакала, отец молчал. Потом они... не выдержали. Слишком много для обычных людей. Я ушёл из дома, чтобы их не пугать.

— Ты их не видел?

— Видел. Иногда. Но наши отношения стали... формальными. Они не могут принять то, кем я стал. Я их не виню.

Он замолчал. Я видела, как его пальцы сжимают кружку с кофе, как побелели костяшки.

— Вадим, — тихо сказала я.

Он поднял голову. Его глаза были влажными — почти на грани слёз.

— Ты не чудовище, — сказала я. — Ты не выбирал эту судьбу. Но ты сделал из неё что-то хорошее. Ты защищаешь людей. Ты защитил меня.

— А если бы я тебя не защитил? Если бы я стал таким, как Руслан?

— Но ты не стал. И не станешь.

Он покачал головой.

— Ты слишком в меня веришь.

— А ты слишком мало в себя.

Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отнял.

— Ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.

Он посмотрел на наши руки, потом на меня. Его лицо смягчилось, и я увидела в нём того мальчишку — испуганного, растерянного, которого силой заставили стать зверем.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что.

Мы сидели так долго. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом.

Потом разговор пошёл легче. Я рассказывала о своём детстве — как училась рисовать, как мечтала стать художницей, как мама водила меня в Третьяковку, как папа дарил мне альбомы с репродукциями.

— Я тоже хотел быть художником, — неожиданно сказал Вадим.

— Правда?

— Правда. В детстве я много рисовал. Но после обращения руки стали... неудобными. Трансформация меняет костяк, пальцы становятся длиннее, ногти жёстче. Тонкая работа — не для оборотней.

— Ты мог бы рисовать крупные формы, — сказала я. — Экспрессивные. Как Поллок.

— Поллок слишком хаотичен. Мне нравится реализм. Импрессионизм.

— Ты разбираешься в искусстве.

— Я преподаю психологию восприятия. Искусство — часть восприятия.

— Ты мог бы читать лекции не только по аномальной психологии, но и по истории искусства, — сказала я.

— Мог бы. Но предпочитаю оставаться в тени.

— Ты всегда в тени? — спросила я.

— Стараюсь.

— А сейчас? Сейчас ты в тени?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас? — Он усмехнулся. — Сейчас я сижу в кафе с красивой девушкой, пью кофе и разговариваю об искусстве. Это не тень.

— А что это?

— Свет.

Я улыбнулась.

Мы проговорили до закрытия. О страхах, о мечтах, о том, что хочется сделать в жизни. Он рассказал, что всегда мечтал путешествовать — объехать весь мир, увидеть северное сияние, австралийские пустыни, японские сады камней.

— Почему не путешествуешь? — спросила я.

— Обязанности. Хранитель не может надолго покидать свою территорию.

— А если бы мог?

— Тогда позвал бы тебя с собой.

Я покраснела.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Вадим расплатился, и мы вышли на улицу. Снег всё шёл, крупный, мягкий. Улицы были пусты, фонари отбрасывали жёлтый свет на белые сугробы.

— Не холодно? — спросил он.

— Уже нет.

Мы медленно пошли к общежитию. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча. Я чувствовала его тепло даже через одежду.

— Ты не такой страшный, каким хочешь казаться, — сказала я.