— Вы скажете это Совету?
Илария закрыла глаза.
— Если скажу, мой дом отвернётся от меня.
— Возможно.
— Селеста уничтожит моё имя.
— Попытается.
— Вы могли бы уничтожить меня сейчас.
— Могла бы.
Илария открыла глаза.
— Почему не делаете?
Эвелина посмотрела на неё без жалости, но и без ненависти.
— Потому что слишком многие женщины в этой истории уже стали оружием в чужих руках. Я не стану держать вас за лезвие, даже если вы когда-то стояли остриём ко мне.
У Иларии дрогнули губы.
Впервые она выглядела не соперницей.
Просто молодой женщиной, которой слишком поздно предложили перестать быть удобной.
— Я скажу, — прошептала она.
Каэль поднял голову.
— При свидетелях?
— Да.
— Без отступления?
Илария посмотрела на него. В её взгляде была боль — не любовная, не романтическая, а боль человека, который понял: его мечта была чужой клеткой.
— Без отступления.
Эвелина кивнула.
— Тогда поедем.
— Сейчас?
— Совет ждёт утром. Селеста готовит обвинение. Если вы придёте только завтра, она успеет сделать из вас виновницу.
Илария усмехнулась.
— А если я поеду с вами, она сделает меня предательницей.
— Предательство лжи иногда первый честный поступок.
Илария посмотрела на неё долго.
— Теперь я понимаю, почему она вас боялась.
Эвелина не улыбнулась.
— Она боялась не меня. Она боялась, что кто-то начнёт слушать.
Когда они вышли из дома Вейров, на небе уже сгущались сумерки. Каэль помог Иларии сесть в карету, но сделал это не как жених и не как мужчина, которому она когда-то была обещана. Просто как человек, сопровождающий свидетеля. Илария это поняла. На лице её мелькнула боль, но она не стала за неё цепляться.
Эвелина задержалась у ворот.
Каэль подошёл к ней.
— Ты дала ей больше милости, чем она дала тебе.
— Нет. Я дала ей возможность заплатить не унижением, а правдой.
— Это труднее.
— Я знаю.
Он помолчал.
— Эвелина.
Она посмотрела на него.
— Если Совет признает старое право…
— Не продолжай.
— Ты должна понимать…
— Я понимаю. Если клятва равной драконицы действительна, старые дома могут попытаться поставить меня против тебя. Или над тобой. Или использовать это, чтобы вернуть меня в Арданский замок под новым красивым названием.
— Я не позволю.
Она устало улыбнулась.
— Каэль.
Он сам остановил себя.
— Мы не позволим, — исправил он.
— Лучше.
Он посмотрел на неё в темнеющем свете.
— А если право действительно твоё?
— Тогда я решу, что с ним делать.
— Да.
Одно короткое слово.
Но в нём не было страха, что она отнимет у него дом. Не было мужской обиды. Не было желания доказать, что глава всё равно он.
И это, почему-то, оказалось сильнее любых клятв.
Карета тронулась к Белой Иве.
Внутри Илария сидела напротив Эвелины, сжав руки в коленях. Каэль ехал верхом рядом, не позволяя сопровождающим отставать. Дорога была тихой. Слишком тихой для ночи перед Советом.
У поворота к старой мельнице Лира вдруг подняла голову.
Она сидела рядом с Эвелиной — Каэль настоял, чтобы девочку не оставляли одну после открытия ворот, и Эвелина, к удивлению самой себя, согласилась. Рен, конечно, тоже пытался поехать, но Брина пригрозила ему не пирогом, а «взрослым разговором о благоразумии», и он остался охранять дом с выражением мученика.
— Они идут за нами, — сказала Лира.
Каэль сразу поднял руку, останавливая отряд.
— Кто?
Девочка смотрела в окно кареты.
— Не люди.
Илария побледнела.
— Первые?
Лира покачала головой.
— Нет. Те, кого забыли после первых.
Эвелина выглянула.
Вдоль дороги, между белыми стволами дальних ив, стояли тени.
Не страшные. Не враждебные. Разные. Мужчины, женщины, дети. Некоторые с крыльями. Некоторые без. Одни с гордыми лицами, другие — с опущенными головами. У всех на груди или руках мерцали знаки, неполные, стёртые, зачёркнутые, будто когда-то их пытались удалить из самой памяти мира.
Они не приближались.
Просто смотрели на карету.
Лира тихо сказала:
— Они хотят быть названными.
Эвелина медленно сжала её руку.
— Будут.
Тени вдоль дороги склонили головы.
Илария заплакала беззвучно.
Каэль подъехал к окну кареты.
— Что там?
Эвелина посмотрела на него через темноту.
— Свидетели, которых Селеста не сможет запугать.