Каэль вскрикнул, но не упал. Его глаза стали пустыми на один удар сердца, потом снова наполнились светом — уже другим, приглушённым. Селеста коснулась его виска двумя пальцами и прошептала:
— Равная клятва останется в книгах, но не в твоём сердце. Пока я не решу иначе.
Память погасла.
Сад вокруг них стал слишком тихим.
Каэль стоял, не двигаясь.
Эвелина понимала, что должна сказать что-то. Хоть что-то. Но слова не приходили.
Он виноват.
Он был обманут.
Он предал её.
У него украли память.
Всё это было правдой одновременно, и ни одна правда не отменяла другую.
Лира плакала молча.
Мира вытерла глаза рукавом и тут же сделала вид, что поправляет манжету.
Мастер Орт дрожащим голосом произнёс:
— Это родовой обряд отсечения памяти. Запрещённый после Третьего раскола домов. Его нельзя применять к главе ветви без согласия Совета.
Каэль медленно повернулся.
— Значит, доказательства достаточно?
— Если сад позволит перенести свидетельство в зал Совета…
— Не сад, — сказала Эвелина.
Все посмотрели на неё.
Она сама не сразу поняла, откуда взялась уверенность.
— Не сад должен нести свидетельство. Мы должны.
Каэль смотрел на неё.
В его глазах было столько боли, что она почти отвернулась. Почти. Но не сделала этого. Потому что в прежней жизни ей слишком часто приходилось отворачиваться от чужой боли, чтобы не забыть свою. Теперь она могла выдержать обе.
— Эвелина, — сказал он тихо. — Я не прошу тебя простить то, что я сделал.
— Хорошо.
— Но теперь ты знаешь…
— Да. Теперь я знаю, что твоя мать украла часть памяти. И что ты всё равно однажды выбрал ей поверить.
Он принял удар.
Закрыл глаза.
Открыл.
— Да.
Эвелина шагнула ближе.
— Если ты сейчас попытаешься спрятаться за тем, что тебя обманули, я уйду.
— Не попытаюсь.
— Если решишь, что раз клятва была украдена, наш развод можно просто отменить, я уйду ещё дальше.
— Я не решу.
— Если скажешь, что мы должны восстановить всё как было…
— Не скажу.
Он говорил тихо, но твёрдо.
Эвелина остановилась перед ним.
— Тогда что ты скажешь?
Каэль посмотрел на неё так, как смотрел мужчина из свадебной памяти. Но теперь в этом взгляде были годы ошибок, чёрный знак, страх за Лиру, унижение собственного прозрения и взрослое понимание: любовь без свободы превращается в красивую клетку.
— Я скажу перед Советом, что истинная клятва была не о браке, а о равенстве. Что ты не моя жена по праву долга. Не часть моего рода по праву имени. Не хранительница, которую можно вернуть к алтарю. Ты та, кого алтарь признал равной. А равную нельзя позвать назад приказом.
Слова не исцелили боль.
Но они стали мостом через самую тёмную её часть.
Эвелина кивнула.
— Хорошо.
— Только хорошо?
— Каэль, если бы ты знал, сколько труда иногда стоит это слово.
Он вдруг улыбнулся.
Не широко. Не радостно. Устало, почти с благодарностью.
— Знаю.
Сад снова изменился.
Дорожка вывела их не к воротам, а к круглой поляне, где стоял каменный стол. На столе лежало зеркало. Не стеклянное — водяное, гладкое, тёмное, заключённое в серебряную раму. В отражении виднелся Арданский замок.
Не весь.
Только северная башня.
Лира вцепилась в руку Эвелины.
— Я не хочу туда.
— Мы не пойдём, — сказала Эвелина.
Но зеркало уже показывало.
Башня изнутри. Узкое окно. Детскую кровать. Маленькую Лиру, гораздо младше, сидящую на подоконнике. Перед ней стояла Илария Вейр.
Не нынешняя — чуть моложе, в светлом платье без дорогой вышивки, с лицом, ещё не научившимся до конца притворяться.
— Ты слышишь их? — спрашивала память-Илария.
Маленькая Лира кивала.
— Кого?
— Драконов в стенах.
Илария бледнела.
— Что они говорят?
Маленькая Лира смотрела прямо в окно.
— Что их дети забыли, как быть драконами.
Память дрогнула.
Потом показала другую сцену.
Илария стояла перед Селестой в той же северной башне.
— Вы обещали, что я стану хозяйкой, — говорила она тихо. Не дерзко. Скорее испуганно. — Но если девочка правда слышит первых…
— Ты станешь тем, чем я скажу, — ответила Селеста. — Или вернёшься в дом Вейр с клеймом невесты, которую не выбрали.
Илария сжала руки.
— А если Каэль вспомнит?
Селеста улыбнулась.
— Он не вспомнит. Пока рядом с ним будет правильная женщина.
— Я?