Ответ оказался страшнее любого возражения.

Эвелина отошла к окну.

Сад Белой Ивы жил своей обычной дневной жизнью. Савер внизу пытался починить перекосившуюся лавку и, судя по жестам, проигрывал ей переговоры. Близнецы вешали на верёвку выстиранные ленты, уже без гербов Вейр. Маленький светящийся мальчик носил щепки Томасу. Дом пах хлебом, деревом, солнцем после дождя.

Жизнь.

Настоящая, громкая, упрямая жизнь.

А где-то в Арданском замке, под золотыми гербами и клятвами о чести, все эти годы жила тьма, которую прикрывали её именем.

— Они называли меня причиной слабости, — сказала она.

— Да.

— Хотя я держала то, что они сами впустили.

— Да.

— Они готовили развод заранее.

— Да.

— И когда клятву разорвали, защита рухнула.

Каэль не ответил.

Ответ уже был в его руке.

Эвелина обернулась.

— Что именно украли?

Мастер Орт взял другой лист. Его пальцы дрожали.

— Клятву нельзя украсть полностью, госпожа. Но её можно переписать в книгах так, чтобы одна сторона не знала своих прав, а другая — своих обязательств.

— Проще.

— Вас лишили статуса равной хранительницы. В записях Совета вы остались супругой без результата для крови. В закрытой книге Арданов вашу клятву разделили: признание силы оставили роду, а право на голос удалили.

Рен соскочил с подоконника.

— Это как украсть имя!

Все посмотрели на него.

Мальчик покраснел, но продолжил:

— Если у человека забрать имя и оставить только работу, он вроде есть, но как будто не человек.

Мира тихо сказала:

— Сегодня дети пугающе полезны в юридических вопросах.

Эвелина не улыбнулась.

Рен был прав.

У неё украли не только клятву.

У неё украли значение.

Сделали так, чтобы её сила служила, но её голос не звучал. Чтобы дом держался на ней, но её саму называли бесполезной. Чтобы Каэль пользовался защитой, не понимая её цены, а Селеста распоряжалась результатом, как собственной победой.

— Я хочу увидеть эту запись, — сказала Эвелина.

Каэль кивнул.

— Я привезу книгу.

— Нет. Я хочу увидеть место, где её переписали.

— Это в нижнем архиве Арданов.

— Значит, я не поеду.

Он напрягся.

— Эвелина.

— Я не войду в ваш замок, пока там распоряжается Селеста.

— Она больше не распоряжается архивом.

— Но распоряжается стенами. Слухами. Страхом. Половиной Совета и, как выяснилось, зеркалами.

Каэль взглянул на окно.

— Она смотрела?

— Ночью. Через какой-то знак.

Его лицо потемнело.

— Покажи.

Эвелина подвела его к окну. На первый взгляд стекло было обычным. Но когда Каэль поднял руку с почерневшим знаком, в нижнем углу рамы проступила тонкая серебряная нить, почти незаметная. Мира подошла ближе и тихо зашипела сквозь зубы.

— Это поставили не вчера.

Каэль коснулся рамы, но Эвелина перехватила его запястье.

— Не надо.

Он замер.

Её пальцы лежали на его коже выше чёрного знака. Горячей коже. Живой. Внезапно слишком близкой. Эвелина вспомнила, как когда-то держала его за руку без мысли, без осторожности, без боли. Как его ладонь легко находила её пальцы в толпе. Как после ссор он молча оставлял руку раскрытой на подлокотнике кресла, и она, ещё сердитая, всё равно вкладывала свою ладонь в его.

Теперь одно прикосновение требовало усилия.

Она отпустила первой.

— Если знак связан с тобой, Селеста может услышать.

Каэль медленно опустил руку.

— Ты права.

Мира взяла железный нож для бумаг, поддела серебряную нить и намотала на кончик. Нить зашевелилась, как живая, но тут же потемнела и рассыпалась серой пылью.

— Передайте леди Селесте, — сказала Мира в сторону окна, — что подглядывать в чужие дома невежливо. Особенно когда в чужом доме есть старые женщины с острыми предметами.

Рен восхищённо посмотрел на неё.

— Можно я тоже когда-нибудь так скажу?

— Сначала научись не подслушивать под окнами.

— Я не подслушивал. Я был на подоконнике открыто.

— Велика разница.

Эта короткая перепалка помогла комнате снова задышать.

Но ненадолго.

Каэль повернулся к Эвелине.

— Мне нужно, чтобы ты вернулась в Арданский замок.

— Нет.

— Не как жена.

— Нет.

— Не ради меня.

— Тем более нет.

Его лицо стало жёстче, но он удержал голос.