Толстый евнух подводил по очереди каждую наложницу и срывал с нее покрывало. Большинство одалисок были полностью обнажены. Выпуклые лобки мясисты и свободны от всяческой растительности. Женщины плотно сдвигали полные ноги, стараясь не показывать влажных щелей, ведущих к устью их главных сокровищ. Голые груди разных форм и размеров колыхались при каждом движении. Все как одна были очень красивы. Здесь были и светлокожие северянки, и смуглые представительницы южных народов. Голос евнуха звучал непривычно тонко, почти визгливо. Его рот смахивал на клюв какой-то неведомой птицы, веки мутных выпуклых глаз полуприкрыты и походили на бельма. Этот странный человек так неприятно поразил воображение Махнева, что он привстал с подушек и с волнением смотрел на все это действо. Евнух шарил пальцами по женским грудям, заставлял одалисок вертеться пред Махневым, танцевать, поворачивал их задом, нагибал, раздвигая тугие ягодицы, показывал былые, ровные зубы. Кастрат неприятно цокал языком и скалился темным провалом рта. Женские лица менялись, словно в калейдоскопе. Владимир не успевал ухватить черт ни одной из них. Его снова тянуло в сон. И вдруг среди толпы он увидел такой далекий и некогда желанный образ. Среди наложниц мелькнула девушка, чей лик был так похож на его кузину, Глафиру Сергеевну. Но как давно это было… И с ним ли? Слезы выступили на его глазах. Образ кузины растворился в веренице обнаженных тел.

Владимир махнул рукой и снова упал головою в подушки. Евнух затараторил на высоких нотах какую-то тарабарщину, но Владимир уже не слушал его. А дальше был сон. Но только спать нашему герою уже не позволили. Десятки женских рук тянулись к его телу, голые груди касались живота, груди и лица – трудно стало дышать. Стройные ноги прижимались к ногам, пробираясь к паху. Все они походили на липкую массу, в которой он тонул и задыхался, хватая ртом воздух.

Когда Владимир очнулся, то восточный дворец исчез. Тусклым светом тлел за окном местный день. Но что-то снова было не так. Нос уловил неприятный запах. Пахло чем-то кислым, словно пропавшей квашней или простоквашей. К этому запаху примешивался и запах плесени или прелого лесного мха. Владимир медленно повернул голову. Весь пол его спальни был залит какой-то странной грязью, неведомого цвета жижей, похожей по цвету на экскременты. И жижи этой было так много, что она покрывала собой почти весь периметр спальни. Часть брызг и отвратительных разводов испачкали стены, разрастаясь вплоть до картин. Глянцевая поверхность месива пузырилась и была сплошь покрыта тонконогими поганками. Но и это было не главным. Тут и там из немыслимой дряни проступали длинные женские волосы – разноцветные пряди густых волос, локоны некогда пышных причесок – все это мокло и утопало в жидком месиве. Но самым ужасным было то, что среди всего этого непотребства торчали вполне человеческие, мертвые и давно окоченевшие конечности. Это были кисти тонущих дамских ручек, детали обнаженных ног, колен, локотков, ягодиц и грудей. Заостренными восковыми носами качались и мертвые лица, смотрящие на мир тусклыми пустыми глазницами. Рядом плавала золотая цепь с ошейником от пумы, перья от опахал, куски шелковой ткани и тюрбан толстого евнуха.

«О, боже! Это, верно, Гороховские нежити», – подумал Владимир.

– Какого черта! – крикнул он.

В ответ на его крик жижа утробно булькнула.

* * *

– Вот и я спрашиваю: какого черта???!!! – громогласно кричал демон.

И от его крика тряслись черные мраморные стены кабинета.

– Сейчас все исправим, патрон, – оправдывался Овидий. – Там Горохов что-то в рецептуре напутал. И они окоченели не через три дня. А уже на следующий.

– Чтобы Горохов, да с рецептурой напутал? Столько веков не путал, а тут на тебе!

– Честное слово, мы с Василием Степановичем и отлучились-то на минутку, – испугано пояснял карлик. – Вернулись, а все Гороховские нежити издохли. И вонь пошла, и непотребство жуткое. А ведь они должны три дня жить!

– Должны. Я знаю. Что пошло не так?

– Я же говорю: Горохов виноват. Он у себя в доме приветил бабенку одну. Лушкой, кажись, зовут. Она совсем недавно сюда прибыла. Похоже, вздорная бабенка. Сущая бесовка.

– Да? – демон лукаво приподнял бровь и задумался, словно припоминая что-то. – А… Вспомнил! Такая курносая, глаза голубые, наглые?

– Да!

– Это Лукерья Потапова, бывшая крепостная Махнева. Развратная, я тебе скажу, бабенка. Её Махнев потом наказал и отдал в солдатский полк.

– Эвона как! То-то я смотрю, что она как прибыла к нам, так возле Махневского дома все отиралась. А барчук наш в это время на уроке был. В теле Машки, ети ее.

– Да уж, Машка Курочкина нам много хлопот учинила. И что?

– Так вот. Лушка эта блукала тут без дела, хотя ей полдома дали в пользование. Но той на месте не сидится.

– Ага! Она такая. Да и к тому же, к нашему Владимиру уж очень неравнодушна. Я уже говорил ему: жди, скоро Лушка прибудет к тебе, и морду твою лощеную всю расцарапает.

Овидий при этих словах с удовлетворением захихикал, потирая маленькие ручки.

– О, с радостью бы на то глянул.

– Нее, сейчас нельзя. Махнев у нас итак душой болен. Ему только Лушки в довершение всего не хватает, – демон фыркнул. – И что Потапова? Блукала, а дальше?

– Да, патрон. Блукала. Лезла ко всем мужикам. Но снюхалась отчего-то с нашим Гороховым. Влезла к нему, как змейка. Он ее, конечно, держит строго. К похимостной лаборатории не пущает. Однако где черт не пройдет, там баба влезет. Знаю, что сунула-таки Лушка свой курносый нос в Гороховскую рецептуру. И как-то вся партия стройных красавиц вылезла из замеса толстыми бабищами с огромными афедронами, – рассмеялся Овидий. – Всех сатирам спровадили.

– Ну, надо же! Я им задам обоим. Разве можно такую дурищу, да во «святая святых» пущать?