– Из-за этой каторжанки и у нас вся жизнь по боку.

Через несколько дней барин протрезвел и поехал назад, к жене. Но больше всего ему хотелось заново увидеть своего Васеньку.

Когда он зашел в детскую, его супруга кормила из ложечки маленькую дочку и розовощекого Васеньку. Малыш улыбался беззубым ртом и вовсю гулил. Счастливая Галина Дормидонтовна гладила обоих младенцев и целовала им по очереди ручки и ножки.

Через пару недель, почти в самую распутицу и грязь, Михайлов снова поехал во вторую усадьбу. В этот раз он дал распоряжение оставшимся девкам покинуть этот дом. Наказав им строго настрого молчать обо всем былом. Кого-то он перевел на хозяйство, других распустил по домам.

Вместе со своим приказчиком Никифором он обошел весь дом, спрятал подальше свечи, потушил печи, заставив Никифора вынуть из них золу. Плотно забил гвоздями все окна, закрыв их предварительно ставнями. Лишь в одной комнате он не закрыл ставней. Это была Машина комната. В доме он приказал ничего не трогать, оставить все как есть, и запер его на ключ.

В июне, тихим вечером, он снова посетил свою тайную обитель. Густая трава разрослась и залезла на некогда чистые, покрытые мраморной крошкой, извилистые дорожки парка. Михайлов прошел по саду, свернул к озеру. Смахнув рукой пыль, сел на скамью. Здесь стояла пронзительная тишина, лишь квакали лягушки, и соловьи в саду завели свои пронзительные трели. Сухими глазами Михайлов смотрел на все вокруг. Он всматривался в блеск воды. Белые кувшинки неподвижно плавали на поверхности пруда. Ему казалось, что позади себя он слышит тихие шаги и шорох шелковой юбки. Ему казалось, вот сейчас она подойдет сзади и положит маленькие горячие ладони на его плечи.

Когда легкие сумерки опустились на землю, он медленно, словно старик, поднялся со скамьи и пошел в сторону дома. Ключом отпер дверь. В нас ударил спертый и душный запах нежилого дома. Также медленно Михайлов поднялся по ступеням и оказался возле комнаты Маши. Он остановился, не решаясь войти. И также, как в первый раз, забухало в груди тяжелое сердце. Рука толкнула дверь. Здесь, как и тогда, струился сквозь шторы вечерний абрикосовый свет, заполняя комнату карамельной теплотой. Сухость и пыль выветрили большую часть запахов в доме. Но именно эта комната все также пахла его незабвенной возлюбленной. Он медленно подошел к кровати и упал лицом на Машину подушку.

Михайлов не заметил, как уснул. Всю ночь ему снились кошмары. То снилась та Купальская ночь, костры на берегу реки, и его Маша в объятиях Андрея. Маша смеялась, блистая в темноте жемчугом зубов, и обнимала своего парня за шею. Страстно и ласково. А ее голову украшал венок из полевых цветов. То снилось ему, что он продирается сквозь заросли густых деревьев и видит девушку, привязанную к березе. Он вспомнил, как ее звали. Алевтина! Он пытается кричать:

– Не трогайте ее, черти! Развяжите…

Но пьяная толпа не слушает его. Они стегают и стегают нежное белое тело. На землю струйками течет кровь. Михайлов в ужасе закрывает глаза. А когда открывает, то видит возле избитой Алевтины трех белых волков. Острые морды направлены в сторону девушки. Один из волков задрал голову к небу и протяжно взвыл. Другой волк, наклонившись к земле, лизал испачканную и влажную женскую ногу, третий уткнулся холодным носом в тонкую белую ладонь.

– Господи, откуда здесь волки? – хрипит Михайлов во сне.

Он мечется по подушке, словно в горячке. На месте Алевтины он видит Машу. Это ее стегает мерзкая толпа пьяных гостей. Маша смотрит на него молящим взором. Ее крик переходит из сна в реальность. Где-то, в глубине огромного дома, хлопает дверь. Он вскакивает и бежит по ступеням вниз, в надежде увидеть на пороге ее, Машу. Но внизу видит иное – множество мужчин во фраках вальсируют с обнаженными женщинами. А его бедная Маша стоит посередине зала. В одной тоненькой рубашке. И смотрит на этот дикий бал. Михайлов кричит ее имя. Поворот головы. И вот она рядом. Их губы сливаются в страстном поцелуе. Русые волосы струятся по его рукам, он вдыхает их аромат…

На рассвете он открыл глаза и на соседней подушке обнаружил длинный золотистый волос.

– Ну, хватит… – прошептал он.

На следующий день он велел Никифору забить дверь досками крест-накрест. А на высокие ворота повесить чугунный замок. За всю оставшуюся жизнь Роман Алексеевич более не решался войти в ворота своей второй усадьбы. И всем остальным, включая своих детей и супругу, он запретил даже приближаться к дальнему лесу, в котором стоял старый, заброшенный дом. С годами чертополох и крапива в человеческий рост закрыли все подступы к усадьбе. Разрослись там и садовые деревья. Озеро покрылось зеленой тиной и стало болотом.

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1875 г.