В холщовом мешке я сжимала то, что составляло суть Виктора Крейна и с чем не готова была расстаться, думала, вечность, однако Адам сказал – без этого ему, мертвому, будет тяжело.

– Ложные лица нужны им даже там, по ту сторону жизни и смерти,– произнес он.– Ты хочешь сделать ему хорошо, Лесли. Тогда сделай. Ведь ты любишь его.

Он нашел нужные слова, и я поверила в них. Тогда я нашла его маску, сложила ее в холщовый мешок, набила его камнями и, дрожа теперь на мосту, готовилась отправить прямо туда, в воду, чтобы Вакхтерон навсегда был с Виктором Крейном, как при жизни, так и после…

– Нет, я не могу поверить, что его больше нет,– глухо сказала я. Адам покачал головой:

– Простись с ней, Лесли. Тебе станет легче.

Он, конечно, солгал: легче не стало.

Он был удивительно немногословен и даже не похож на себя обычного; но я подумала, сколько боли он испытал, чтобы стать тем весельчаком, которого я знала. Сколько вообще боли должно прийтись на человека, который будет столь бесстрашен и весел даже перед лицом опасности? Он придержал тяжелый мешок, набитый доверху не камнями: грехами Вакхтерона, оттого тот был таким весомым, и я вынула маску, старую и поцарапанную, истертую, покрытую кровью. Черные губы, черные глазницы, алые слезы. В сердце словно провернули нож, в самой глубокой из нанесенных Вахтероном ран. Прикрыв глаза и задрожав, я прикоснулась губами к губам ложного лица, точно это был живой человек, которого я знала и любила и который любил меня так сильно, что не готов был отпустить даже после смерти.

Прижавшись к ним, я ощутила, как по щекам стекают слезы, а потом, сложив маску Вакхтерона в мешок, подошла к краю моста.

Я считала секунды. Каждая из них отмеряла цикл моей новой жизни, которой я не просила у Вика, если его не было рядом. Но он подарил мне ее, потому что обещал: я буду всегда жива,– и, сглотнув горький ком в горле, вытянула руку с мешком над бурлящим водным потоком, а потом в какой-то момент разжала пальцы.

С тяжелым ударом мешок упал в Себойс.

А я приложила ладонь к животу, потому что его скрутило острой болью.

Эпилог

Снаружи, за окном тринадцатого дома на Оук-Стрит в городе Скарборо, округ Сагадахок, штат Мэн, расшумелся осенний ветер. Он перебирал кронами старых дубов, росших близ дома семьи Крейн, и шелковистой травой, которую Лесли Крейн так и не успела подстричь за прошлый месяц. Трава разрослась и вовсю щекотала ей голени, когда она шла через нее к пролеску, чтобы повесить один из упавших ловцов на нижнюю ветку дуба, или когда играла с собакой, или когда просто выходила наружу за утренней газетой.

Маленькая Инди Крейн любила бегать по высокой траве, хотя мать всегда переживала за нее: вдруг из леса приползет змея, вдруг девочку напугает ящерица, вдруг не увидит кочку и упадет… Каждый раз, глядя в дочкины серые глаза, она вспоминала ее сероглазого отца. Вик Крейн усмехнулся бы этим тревогам и поднял малютку себе на плечи, посадив ее так высоко, чтобы она тянулась к самому солнцу, к бесконечному небу – и он точно не испугался бы ничего, чего боялась Лесли.

Но все прошло мимо него: и бремя вынашивания, и непростые роды, и бессонные ночи. Маленькая Инди родилась крепкой и сильной, а росла пострельцом – она любила бегать, любила баловаться, была шумной, была веселой; она была порой что мальчишка, и Лесли смотреть не могла, как ей всегда нужно было вскарабкаться куда-то, лучше всего повыше, откуда можно легко упасть и сломать себе что-нибудь. Она была маленькой, но уже такой бесстрашной; забавная девочка, смуглая, с темными волосами, копия отец.

Лесли плакала ночами, тоскуя по нему. Когда дочь сопела в своей кроватке, когда дом полнился тишиной, когда Лесли было одиноко, а одиноко ей было всегда, она подходила к окну и долго всматривалась в дубовую рощу, будто надеялась, что он вернется, ее Вик, ведь тела тогда не нашли, во время киатат она вернула ему маску – а в маске он Вакхтерон, и победить его невозможно,– и Себойс не отдал его. Вытирая сухие щеки, потому что слез уже не осталось, и сжимая плечи, потому что боль душила изнутри, как если бы сердце обвил терновый куст и шипы пронзили его насквозь, она ждала, что он придет как обычно незаметным, и ляжет к ней за спиной, и прижмет к груди, и коснется губами затылка, и все, что ей нужно было,– слышать его дыхание. Знать, что он живой.

Но шли годы, и время, неуловимое и полновесное, как река, уносило с собой их обоих, и пускай боль не уходила, Лесли свыклась с ней и научилась жить – как с неизменным отголоском огромной любви, которая ранила ее, смертельно ранила, и она просто истекала кровью, пока не умрет.