Вернувшись к реке, копы прочесали берег и вызвали еще патруль, но даже спустя два часа, которые я провела, словно в могиле, в их машине, они не нашли ни следа, ни тела. Ни живого, ни мертвого Вика Крейна.

Они продолжили поиски, но меня увезли в участок. Я не сопротивлялась, просто не могла; я словно наблюдала за всем со стороны, потому что душу мою вырвали из тела, а сердце – из груди, и швырнули в ледяной Себойс, где оно и утонуло, нужное мне, нужное больше никому.

Участок был небольшой – два стола и стулья напротив, две двери в два кабинета… но когда я равнодушно вошла, обледенелая и мокрая, копы побелели и молча поднялись со своих мест. Профессиональные привычки – профессиональные качества. Один из офицеров накинул мне на плечи свою куртку. Меня усадили на стул. Почти неживая, я слушала и смотрела, как мир шумит и суетится вокруг меня – Вик дал мне шанс начать все сначала.

Но я смотрела в пустоту и думала, зачем мне это.

* * *

С языка народа кремня, с языка могавков, киатат означает «теперь я в чреве матери». Народ кремня любил загадки и метафоры, и оказаться в чреве матери для них означало только одно: «теперь я похоронен».

Похоронить Виктора Крейна по законам города Скарборо, по законам Штата, было нельзя, так как должно было пройти время, ведь он пропал без вести. Я не помнила то время никак, была лишь бесконечная серая пелена, полная непрерывной боли. Если Вакхтерон, убивая, вынимал человеческие сердца, и жертвам его было так же больно, как мне, пожалуйста, пусть он вернулся бы и вынул мое тоже – мне оно все равно было ни к чему, но хотя бы так я встретилась бы с ним.

Мама просила вернуться домой. Там ей было пусто и одиноко, и она растерянно пыталась вспомнить Хэлен, но не могла, хотя старая комната и вещи в ней навевали некоторые воспоминания. Но бередить ее раны я не стала, сказав, что мама запамятовала: это просто моя старая комната, которую в этом доме никто не разбирал.

И она, словно в забытье, согласилась с этим, хотя понимала, что этого быть попросту не может. В тот миг мне показалось, она понимала почти все, только вот не хотела признавать, чтобы это было правдой.

Мама молила: поживи со мной, Лесли, дочка, тебе станет легче, но я не могла. Я вернулась в наш с Виком дом под номером тринадцать, так, словно он был моим настоящим домом и телом, и не выходила оттуда несколько долгих недель, не желая расставаться с тем, что хранило тепло Виктора Крейна.

К тому же мне казалось, он должен был вернуться туда, вернуться ко мне. Куда, как не в это место?

Дни казались страшными, но ночи были страшнее.

Ночами я лежала спиной к окну, ожидая, когда он скользнет в него и ляжет сзади, в нашу постель. Ночами, когда удавалось забыться, мне снилось то, чего я хотела, и я просыпалась в слезах, чувствуя фантомное прикосновение рук к талии и бедрам. Ночами я слышала его голос, а просыпаясь, снова оставалась одна. Ночами я хотела, чтобы Иктоми увлекла меня в Себойс и мы утонули с ним вместе.

Боль без него не проходила. Она была такой сильной, что скручивала мои внутренности в тугую спираль. Она была столь неизбывной, что я почти не видела мира вокруг, и он казался мне похожим на Овхару, серым и ненастоящим, и, ложась спать, я обнимала какой-нибудь его свитер, или пила из его кружки, или часто сидела в его мастерской. Как странно. Все эти вещи, которые он делал по дереву, и инструменты, и даже древесные стружки были здесь, а его не было. Все это существовало, а он – нет!!!

Адам Каллиген выжил, выздоровел, встал на ноги. Он был вендиго; такой раной его было не убить. Но с того дня, как Виктор пропал, погиб, как шептались вокруг, утонув в реке при несчастном случае – черт знает, зачем он полез туда, как там оказался,– я не отвечала на звонки Каллигенов. Я хотела исчезнуть для всего мира и медленно добивалась своего. А Виктор Крейн, который для мира этого был никто, остался никем. Слухи о его смерти быстро стихли, о нем забыли, и он остался жить только в моей памяти.

Скарборцы с удовольствием похоронили Вика раньше, чем это сделали официальные власти некоторое время спустя.

Но слово киатат потревожило мое существование, бесцельное и никчемное, наполненное ничем, и пустотой, и прорвой боли – из дыры в груди, которую Вик все же пробил, и для этого никакое оружие ему было не нужно.

– Киатат,– тихо сказал Адам, появившись на пороге моего дома, когда я совершенно не ожидала, холодным мартом,– это означает с их языка: «я теперь в чреве матери». Пропусти-ка меня, Лесли.

* * *

Обряд был простым и тихим, и никого, кроме нас с Адамом, на нем не было. Теодор не мог поехать: он стал молодым отцом, он должен быть возле Рашель и сына. Я понимала его. Я все равно не хотела пока никого видеть.

Но Адам был рядом и, обняв меня за плечи, стоял вместе со мной у покореженных перил моста в том самом месте, где все случилось. Мы смотрели на Себойс, бурный и беспощадный, который отнял моего Вика. И отнял мою жизнь.