– Отпусти, я пришла в себя, – прошептала я, наконец, и он отстранился. Все так же молча вытащил из рукава белоснежный платок, протянул мне. Я взяла тряпицу, теплую от его тела, некстати подумав, что выгляжу сейчас, должно быть, ужасно – и от этой мысли снова захотелось плакать. Вытерла слезы. Шмыгнула носом – сморкаться в тонкий батист казалось кощунством.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал вдруг Винсент.

– Нет. – Я вернула ему платок. – Ты извиняешься только потому, что я сорвалась. Не привык, видимо, к женским слезам.

– Да, у меня на экзаменах не бывает плачущих студенток, – согласился он.

Но ни примирительный тон, ни успокаивающая улыбка не заставили меня заткнуться.

– Не ревела бы я сейчас – продолжал бы прессовать и думать, что ты в своем праве. Как будто у человека не может быть тайн, которыми он не желает делиться с первым встречным!

– Если эти тайны угрожают жизни того самого первого встречного?

– Я вообще не знала о твоем существовании до тех пор, пока не открыла глаза на кладбище!

Он долго смотрел мне в лицо. Наконец произнес:

– И все же – не желает делиться или боится, что не поверят? Ты сказала «все равно не поверишь». Но я ученый. И я не привык отвергать гипотезы, какими бы невероятными они ни казались, если их подтверждают факты.

– Не понимаю, кому ты врешь – себе или мне? – вскинулась я. – Ты только что не поверил в то, что находится у тебя перед глазами.

– Поясни.

Я снова повернулась к телу.

– Правая рука в крови – у убитых руки чаще чистые, но рука, наносящая такую рану, непременно испачкается кровью. Порез длиннее с левой стороны – правше легко завести туда лезвие, а вот справа уже не так удобно продолжать резать. Идет наискось сверху вниз, рана, нанесенная чужой рукой обычно горизонтальная. И, главное, вот тут, в конце, она раздваивается. С первого раза не получилось достаточно глубоко, рука дрогнула. Пришлось полоснуть второй раз.

Профессор переменился в лице, а я закончила:

– При убийстве разрез один. Так что это не оно.

– Может, у убийцы не вышло с первого раза.

– Тогда где следы сопротивления? Порезы на кистях? Винсент, если он был твоим другом, я очень сочувствую. Но правда в том, что этот человек сам перерезал себе горло, как бы тебе ни хотелось это отрицать.

Он помолчал, плотно сжав губы. Наконец отвел взгляд от тела.

– Пойдем-ка, – Винсент приобнял меня за плечи, повлек прочь от тела. Надо было вывернуться и снова потребовать, чтобы он меня отпустил, но сил не осталось. Слезы закончились и высохли, оставив голову пустой и гулкой, и мне было наплевать, куда он меня ведет и зачем.

Оказывается, здесь тоже была еще одна дверь, за которой обнаружился кабинет. Шкаф с книгами – в другое время я не преминула бы изучить корешки, но сейчас разобрать названия было невозможно, и я отстраненно подосадовала на свою неграмотность. Книги не выглядели средневековыми талмудами в золоте и драгоценных камнях, но и на современные не походили: кожаные обложки с тиснеными названиями и узорами.

Кроме книжного шкафа, в кабинете был письменный стол помассивнее того, что остался в зале с покойником, стопка чистой бумаги и несколько не таких аккуратных стопок – исписанной, пара книг, самописка, напоминающая наши перьевые ручки, ее серебряный корпус был покрыт черненым орнаментом. Далеко до творческого беспорядка, и все же видно, что за этим столом действительно работают, а не только изображают профессора.

Рядом с книжным шкафом стоял низкий столик с резными ножками, пара деревянных кресел, подходящих к нему по высоте, и еще один шкафчик, полностью закрытый.

Винсент усадил меня в одно из кресел и сунулся в шкафчик.

– С медом или несладкий?

– Прошу прощения?

– Чай с медом или несладкий?

– Несладкий, пожалуйста.

Глупо отказываться, все равно он не отступится. Что ж, посидим, чайку попьем, поморочим друг другу голову. Мне его не переиграть, но, может, еще побарахтаюсь.

Откинувшись на спинку кресла, я наблюдала, как на столике появляется кувшин с водой, фарфоровый чайник и такая же коробочка с притертой крышкой. В коробочке обнаружилась сушеная трава, пару щепоток которой Винсент сыпанул в чайник. Плеснул воды, накрыл крышкой. Уселся напротив, вроде бы не прикасаясь к чайнику, но вскоре тот зашумел, закипая.

– Научишься, – сказал он в ответ на мое безмолвное изумление. – Освоишься с даром как следует, и можно будет потихоньку пробовать стихии, а потом и бытовую.

– Бытовая сложнее? – удивилась я.

– Сложнее, потому что это несколько стихий в сочетаниях, не всегда очевидных. Проще, потому что тянет не так много сил. – Он пожал плечами. – Нанимать бытовых магов может позволить себе король и самые богатые вельможи, но никто не мешает научиться таким вещам для себя. Быстрее и удобнее, чем искать толковую и расторопную прислугу.