Его глаза потемнели, пухлые губы сжаты. От него исходит напряжение. Я никогда раньше не видела его таким. Его золотистое сияние внезапно омрачается, искажается, становится зловещим. Я делаю шаг назад, но прежде чем я успеваю отстраниться, Эрос молниеносно вытягивает руку и хватает меня за предплечье. Его хватка невообразимо крепкая. Я застываю в кратковременном шоке, адреналин зашкаливает.

— Эрос? — выдавливаю я. — Что случилось?

— Не доверяй ему. — Он говорит сквозь стиснутые зубы, словно каждое слово причиняет ему боль.

— Кому? — По коже бегут мурашки. Его хватка начинает причинять боль; он оставит синяк.

Глаза Эроса расширяются, губы кривятся, обнажая зубы в гримасе боли. Под люминесцентными лампами он выглядит диким — свирепым зверем, загнанным в клетку. Внезапно мне становится страшно — не этой безымянной угрозы, а самого Эроса. Я вспоминаю, как легко он усадил меня на свой твердый член. Он мог бы убить меня бесчисленным множеством способов, почти не прилагая усилий.

— Не доверяй ему, — повторяет Эрос.

— Кому, блядь, не доверять? — запинаюсь я, мой голос срывается на фальцет.

По искаженному от боли лицу Эроса скатывается слеза.

— Не доверяй. Не доверяй.

— Эрос, пожалуйста, ты…

Но пока я пытаюсь связать слова воедино, хватка Эроса ослабевает. Его рука падает. Выражение его лица становится нейтральным, словно по щелчку выключателя. Затем он склоняет голову набок.

— Прости, Кит. Кажется, я отвлекся. Ты что-то сказала?

Я смотрю на него в ответ, ошеломленная. Кожу покалывает от страха, и я сухо сглатываю. Что бы, блядь, только что ни произошло, я не хочу иметь с этим ничего общего. Я хочу выбраться из этого хранилища.

— Нет. Я ничего не говорила.

Эрос улыбается.

— Хорошо. Прекрасного вечера, Кит Фокс.

Он направляется к круглому помосту, наклоняется и нажимает на заднюю часть своей пятки. К тому моменту, когда он принимает надлежащую позу, выражение его лица становится безжизненным.

Я закрываю дверь, стараясь не хлопнуть ею. Прислоняюсь к ней спиной на несколько секунд, пытаясь отдышаться. Мне не нужно было спрашивать Эроса, о ком он говорил. Я была там, наверху, сегодня утром. Я видела горечь, суровые взгляды, жестокость, которой были пропитаны его слова, когда он говорил об Эросе.

Не доверяй ему.

Должно быть, он говорил об Иэне.

12

Я замираю наверху лестницы, прижав руку к двери, ведущей в пентхаус Иэна. Если он там, мне нужно вести себя естественно. Всю дорогу наверх я пыталась убедить себя, что у Эроса произошел сбой, что он имел в виду что-то другое. Но я в этом не уверена.

Что бы Эрос ни имел в виду, не думаю, что Иэн представляет для меня опасность. Что бы он там ни говорил на трезвую голову, его поведение сегодня утром прояснило одну вещь: он не милосерден к Эросу. Он запер его в хранилище, судя по всему, на неопределенный срок, потому что тот не смог поддержать беседу так, как того хотел Иэн. И теперь, полагаю, он вымещает злость на мне.

Но он бы не причинил мне вреда. Его адвокат знает, что я здесь. Мой телефон можно отследить. Он просто неуравновешенный, озлобленный алкоголик.

Я медленно открываю дверь, сердце колотится в горле.

Гостиная пуста. С облегчением расслабив плечи, я закрываю за собой дверь и окидываю взглядом комнату. Иэна нет. Только дождь, бесконечно барабанящий в окна.

— Слава богу, — выдыхаю я, направляясь прямиком к бару. В конце концов, этот виски мне бы не помешал. Но когда я тянусь к бутылке, что-то меня останавливает. Странный, приглушенный звук. Сначала я думаю, что это ничего особенного, может, завывание ветра. Я обхватываю бутылку пальцами.

И слышу его снова, на этот раз громче — низкий, протяжный стон, который медленно нарастает, переходя в хриплый вой. Только не это дерьмо снова. Звук едва различим из-за дождя и биения моего собственного сердца, но я уверена, что мне это не чудится. И доносится он из того коридора, где я еще не была. Из комнаты Иэна.

Ну всё, с меня хватит. Я хватаю бутылку виски, разворачиваюсь на каблуках и бегу к винтовой лестнице. Взлетаю по металлическим ступеням и врываюсь в свою гостевую спальню, захлопывая за собой дверь и запирая ее. Не останавливаясь, чтобы перевести дух, я ныряю в кровать — всё еще с виски в руках — и натягиваю одеяло с головой.

Я лежу свернувшись калачиком под одеялом в позе эмбриона, тяжело дыша. В детстве я всегда так делала, когда мне было страшно, когда мне нужно было побыть одной. Забиралась под одеяло, закрывала глаза, и весь остальной мир исчезал. Но я всё еще слышу дождь снаружи, хлещущий в эти немыслимо высокие окна.