х и странный маленький огонёк.— Я режу яблоки.Кайран медленно перевёл взгляд на неё.— Вижу.— Тонко.— Вижу.— У меня уже лучше получается.Кайран молчал слишком долго.Сольвей начала бледнеть.И тогда он сказал:— Хорошо.Одно слово.Но оно сделало с ней больше, чем все утешения Эйворы за последние годы.Сольвей опустила голову.И улыбнулась.Не красиво.Не для публики.Просто улыбнулась своим яблокам.Лада вдруг почувствовала, как в груди что-то неприятно дрогнуло.Вот она, девочка.Не манипуляторша.Не маленькая королева слёз.Девочка, которую слишком долго хвалили только за слабость.Кайран подошёл ближе.— Можно тебя на минуту?— Меня или яблоки?— Пока тебя.— Яблоки выдохнули.Он усмехнулся.Они вышли в коридор.Там было холоднее. После тёплой сушильни воздух показался почти острым.Кайран закрыл дверь.— Эйвора была у меня.— Уже?— Да.— Быстрая женщина.— Она сказала, что ты вмешиваешься в воспитание Сольвей.— Воспитание? Интересное слово для дрессировки чувства вины.Кайран посмотрел на неё тяжело.— Лада.— Нет.— Что нет?— Я не буду мягче говорить о том, что вижу. Твоя сестра не капризная кукла. Её сделали такой. И чем дольше все вокруг будут называть это чувствительностью, тем хуже ей будет.Он молчал.— Ты злишься, — сказала она.— Да.— На меня?— Не знаю.Вот это было честно.И потому опасно.Он провёл рукой по волосам, отвернулся к узкому окну.— Я думал, что защищаю её.— Ты и защищал.— Плохо.— Как умел.Он резко повернулся.— Это должно утешить?— Нет. Это должно остановить тебя от бессмысленного самобичевания. Оно не кормит, не лечит и не чинит людей.— Ты всегда такая жестокая?— Когда рядом взрослый мужчина, который пытается взять на себя вину за то, что другие годами делали под его крышей, — да.В его глазах вспыхнуло что-то тёмное.— Под моей крышей.— Да.Она не смягчила.Не отвела взгляд.Потому что иногда жалость — худший яд.— Это твой дом, Кайран. Твой остров. Твоя сестра. Твои люди. И если кто-то здесь много лет жил за твоей спиной как паук в углу, то сейчас не время стоять и рассматривать, как красиво была сплетена паутина.Он шагнул к ней.Близко.Очень близко.— Ты думаешь, я не понимаю?— Думаю, ты начинаешь понимать.— Осторожно.— Нет.— Лада.— Что?— Ты не на палубе и не в казарме. Я не твой матрос.— А я не твоя хрупкая девочка, которую надо поставить у камина и кормить отваром.Тишина ударила сильнее ветра.Он смотрел на неё так, будто она коснулась чего-то слишком живого.— Я не считаю тебя хрупкой.— Иногда считаешь.— Я боюсь за тебя.— Это разные вещи.— Для меня — нет.— Тогда учись различать.Он резко выдохнул.И вдруг схватил её за талию.Не больно.Но крепко.Так, что она сразу оказалась ближе, чем планировала любая разумная женщина.Лада упёрлась руками ему в грудь.— Милорд...— Не начинай.— Это вы сейчас мне?— Да.— Смелое решение.— Лада.Голос стал ниже.Грубее.И от этого у неё по спине прошёл жар, совершенно не соответствующий температуре коридора.— Я пытаюсь вести серьёзный разговор.— Я тоже.— Не похоже.— Потому что ты споришь даже с тем, что я ещё не сказал.Она подняла голову.Его лицо было близко.Слишком близко.Тёмные глаза.Тяжёлое дыхание.Запах снега, кожи, дыма.— Тогда скажи.Он несколько секунд молчал.Потом сказал:— Я не хочу потерять тебя.Просто.Без украшений.Без красивых слов.Как удар ладонью по столу.Лада застыла.Внутри всё смешалось: страх, тепло, злость, нежность, желание отшутиться, желание шагнуть ближе, желание дать ему по руке за собственнический тон и желание не дать ему отойти.Очень неудобно.Очень живо.— Мы знакомы меньше недели, — сказала она хрипло.— Знаю.— Это безумие.— На Ардейне зима длинная. Мы делаем всё быстрее.Она неожиданно рассмеялась.Но смех оборвался, потому что он наклонился и поцеловал её.Не осторожно.Не вопросом.Не как мужчина, который собирается двадцать глав выяснять, имеет ли право.А как северянин, который слишком долго держал себя в руках и наконец решил, что хватит.Лада могла бы оттолкнуть.Наверное.Если бы захотела.Но тело уже давно предало здравый смысл, а душа устала делать вид, что ничего не происходит.Она ответила.Сначала сердито.Потом жадно.Потом так, будто именно этого ей не хватало с момента, когда она проснулась в чужом мире и решила выживать.Кайран глухо выдохнул, прижал её к стене, но в последнюю секунду подставил ладонь между её спиной и холодным камнем.Даже сейчас.Даже в этом.Проклятый внимательный мужчина.Лада вцепилась пальцами в его куртку.Он целовал её глубже, горячее, и весь мир сжался до каменного коридора, запаха дыма, его рук и собственного сердца, которое билось так, будто ему снова девятнадцать, а не почти пятьдесят прожитых лет и одна смерть за плечами.Из сушильни донёсся голос Хельги:— Если вы там ругаетесь, ругайтесь тише! Яблоки пугаются!Лада замерла.Кайран тоже.Потом он уткнулся лбом ей в висок и тихо рассмеялся.Сначала почти беззвучно.Потом сильнее.Лада закрыла глаза.— Я ненавижу этот дом.— Нет.— Нет?— Ты начинаешь его любить.— Сейчас я начинаю любить идею придушить Хельгу.— Опасная мысль. Она кормит остров.— Тогда пусть живёт.Он отстранился, но не отпустил.Глаза у него стали темнее.Мягче.Опаснее.— Я не отступлю, Лада.— От чего?— От тебя.У неё пересохло во рту.Вот так.Без кружев.Без поэтического тумана.Без «ах, чувства».Просто: не отступлю.И почему-то именно это оказалось страшнее любого признания.— А если я прикажу?— Ты не прикажешь.— Самоуверенность.— Да.— Я могу быть очень неудобной женщиной.— Я заметил.— И у меня тайн больше, чем у вашей нижней кладовой.— Разберём.— Вы обо мне или о кладовой?— Да.Она снова рассмеялась.И в этот момент дверь сушильни распахнулась.На пороге стояла Сольвей.С яблочным ломтиком в руке.Она увидела их.Кайрана, всё ещё держащего Ладу за талию.Ладу, которая явно не выглядела оскорблённой.И покраснела так, будто это её только что застали у стены.— Ой.Лада закрыла глаза.Кайран не отпустил.Вот совершенно.Северный лорд, видимо, не видел причин смущаться.— Что случилось? — спросил он спокойно.Сольвей открыла рот.Закрыла.Потом быстро посмотрела на Ладу.И вдруг — впервые — не заплакала.Не побледнела.Не убежала.А смущённо, почти заговорщически сказала:— Хельга велела узнать, вы уже закончили ругаться или вам принести ещё яблок.Лада уставилась на неё.Кайран медленно поднял бровь.Из-за двери донёсся громкий голос Хельги:— Я такого не говорила!Сольвей впервые за всё время тихо, испуганно, но совершенно искренне засмеялась.И это, возможно, было не меньшее чудо, чем две луны над Ардейном.К вечеру стало ясно: Эйвора ударит.Не сразу.Не криком.Не открытым приказом.Такой человек не бьёт по лицу.Она подрезает опору.Первый знак пришёл через Вельмара.Он явился в кабинет Кайрана с книгами морских поставок и списком людей, которые якобы брали китовый жир за последние дни.Лада сидела у стола, разбирая записи вместе с Торвальдом. Кайран стоял у карты. Хрод был тут же.Сольвей, к удивлению всех, тоже осталась.Она сидела у окна с корзиной трав и делала вид, что просто перебирает их, но на самом деле слушала каждое слово.Лада это видела.Не прогоняла.Пусть слушает.Правда лечит больнее, чем ложь, но зато не оставляет гноя.Вельмар положил лист на стол.— Все выдачи жира за последние десять дней.Лада взяла список.Прочитала.Раз.Потом второй.— Как интересно.Кайран повернулся.— Что?— В списке есть Хельга.— Кухня берёт жир.— Есть Нильс.— Мастерская.— Есть маяк.Хрод кивнул.— Орн.— Есть рыбаки.— Лодки.Лада подняла глаза.— И есть Сольвей.Комната застыла.Сольвей выронила пучок трав.Кайран медленно посмотрел на управляющего.Вельмар выглядел безупречно скорбно.— Леди Сольвей брала небольшое количество очищенного жира для ламп в зимнем саду.— Когда? — спросил Кайран.— В день перед гибелью «Хальдора».Сольвей побледнела.— Я не брала.Эти три слова прозвучали так тихо, что Лада едва услышала.Но услышала.И поверила.Не потому что Сольвей не могла солгать.Могла.А потому что сейчас в её голосе был не страх разоблачения.А ужас человека, который впервые видит, как чужая рука пишет его имя рядом с преступлением.— Я не брала, — повторила девушка.Громче.Вельмар поклонился.— Возможно, распоряжение передала ваша горничная.— Нет.— Леди Сольвей, я лишь передаю запись кладовой.Торвальд резко сказал:— Не моей рукой.Все посмотрели на него.Старик поднялся.— Эту выдачу записывал не я.Вельмар нахмурился.— Но книга кладовой...— Я сказал, не я.Лада медленно положила список на стол.Вот он.Удар.Не по ней.По Сольвей.По девочке, которая утром впервые сказала Эйворе «я хочу сама».К вечеру её имя оказалось в списке рядом с жиром для ложного огня.Быстро.Красиво.Показательно.Лада почувствовала холодную злость.Ту самую, хорошую.Рабочую.— Какая аккуратная подлость, — сказала она.Вельмар побледнел.— Миледи!— Что?— Вы снова делаете опасные заявления.— Нет. На этот раз я делаю наблюдение.Кайран молчал.Но лицо его стало таким, что Вельмар шагнул назад.— Сольвей, — сказал он.Девушка смотрела на брата огромными глазами.— Я не брала.— Я услышал.— Ты веришь мне?Пауза была короткой.Но для неё, наверное, вечной.— Да.Сольвей закрыла лицо руками.И заплакала.Но иначе.Не напоказ.Не для управления.А потому что её впервые не заставили доказывать свою невиновность слезами.Эйвора выбрала неудачный момент для входа.Или удачный.Смотря для кого.Она появилась на пороге кабинета в тёмном платье, с лицом тревожной родственницы.— Что случилось? Я услышала...И замолчала.Слишком поздно.Лада смотрела на неё.Кайран смотрел на неё.Сольвей плакала у окна.На столе лежал список.Вельмар стоял так, будто мечтал раствориться в стене.Эйвора перевела взгляд с одного лица на другое.И за долю секунды поняла, что сцена пошла не так.— Сольвей, дитя моё...Девушка вдруг подняла голову.— Не надо.Эйвора замерла.— Что?— Не надо.Голос Сольвей дрожал.Но она говорила.— Я не брала жир. Я не ходила к складам. Я не знаю, кто написал моё имя. И я не хочу, чтобы вы сейчас говорили, что я слишком чувствительна и мне надо прилечь.Тишина.Лада даже дышать перестала.Кайран тоже не двигался.Эйвора смотрела на Сольвей так, будто перед ней вдруг ожила статуя.— Дитя моё...— Я не дитя!Это прозвучало почти криком.Сольвей сама испугалась.Но не отступила.— Я не дитя, — повторила она тише. — Мн