В зольдбухе черным по белому было написано: Johann Steinbrücke, Fuesilier, Lehr-Regiment Brandenburg z. b. V. 800. Блин, неужели тот самый пресловутый полк «Бранденбург»? В смысле — в моем времени он пресловутый, а здесь про него, возможно, даже и не слышали.

— Ну? — поторопил меня Хуршед.

— Йохан Штейнбрюкке, фузилир, восьмисотый учебный полк, — перевел я.

— Чего-чего? — удивился Альбиков. — Что еще за «фузилир» и почему он из учебного полка?

Блин, и что я ему скажу? Вернее, что сказать-то, я знаю, но как это знание замотивировать?

— Полк особого назначения небось какой-то… Секретный, раз для маскировки обозван учебным. У него еще собственное название есть — «Бранденбург»!

— «Бранденбург», говоришь? — задумчиво сказал Альбиков. — Те сволочи, что позавчера, переодевшись в нашу форму, на штаб мехкорпуса напали, а потом в госпитале бойню устроили, тоже из «Бранденбурга» были!

— И они тоже солдатские книжки носили? [12] — поразился я.

— Нет, что ты! Те уроды с нашими документами ходили, от подлинных почти не отличить. Мы парочку живьем взяли, вот они-то про свое подразделение и рассказали. Один вообще русским оказался, из эмигрантов… сука… А второй — немец, но по-русски лучше меня говорит… Тварь! Этот полк — вроде нашего Осназа, непосредственно подчинён управлению внешней разведки — абверу.

— А у нас тут целый абверовец сидит! — напомнил я.

— Ну-ка пойдем, пошепчемся с ним! — с воодушевлением сказал Альбиков, выпрыгивая из кузова.

У меня так ловко соскочить не получилось, и Хуршеду пришлось буквально снимать меня. Почти как котенка с дерева. Мы подошли к костру, и я с ходу «атаковал» фашиста:

— Слышь, Вондерер, ты ведь наверняка слышал про полк «Бранденбург»? — Вопрос сопровождался легким пинком в плечо.

Гауптман, морщась от боли в сломанной ключице, торопливо отвернулся и отрицательно помотал головой.

— Знает! — утвердительно сказал Хуршед, потирая ладони в предвкушении. — Знает и всё-всё мне сейчас расскажет! Барков, бери его, пойдем в стороночку отойдем, поговорим по душам…

— Будьте вы прокляты, грязные унтерменшен! — тихо и тоскливо пробормотал потомок тевтонских псов-рыцарей, и я понял: он расскажет Хуршеду всё, что знает, и добавит еще сверх того.

Макс с Мишкой дисциплинированно сидели возле почти потухшего костра, что-то попеременно рассказывая Гайдару.

Я устало присел рядом, но уже через минуту лег навзничь, вытянув ноги. Умаялся так, словно полдня вагоны с углем разгружал. Всего-то десять минут на ногах без живых подпорок. «Живые подпорки» посмотрели на меня с жалостью и беспокойством.

— Игорь, ты как? — подумав, спросил Барский.

— Лучше, чем могло быть, но хуже, чем хотелось! — максимально бодрым тоном заявил я.

Друзья неуверенно улыбнулись.

— Может, за Мариной сбегать? — предложил Зеленецкий.

— Не стоит, у нее и без того полно подопечных. Которым гораздо хуже, чем мне.

— Раз ходить начал, значит, на поправку пошел, — внезапно заявил Гайдар, и парни синхронно кивнули, соглашаясь с авторитетным мнением.

— Аркадий Петрович, а как обстановка на фронтах? — отдышавшись, спросил я.

— Не буду врать и хорохориться… Обстановка крайне тяжелая! — посмурнел Гайдар. — Вчера наши войска оставили Львов и Минск. И если здесь, на Украине, мы еще держимся, то в Белоруссии все гораздо хуже. В Прибалтике гитлеровцы захватили Даугавпилс и Лиепаю. Финляндия вступила в войну на стороне Германии.

— Да, невесело… — Я в принципе, ждал чего-то подобного, но все равно слышать такие новости крайне неприятно. Минск находится километрах в трехстах от границы, если мне память не изменяет. И немцы с боями прошли это расстояние всего за семь дней. Умелые… твари!

Ребятишки тоже загрустили. Наверняка в их головах сейчас сильнейший когнитивный диссонанс — все предвоенные годы советская пропаганда вдалбливала в головы населения информацию о мощи и непобедимости Красной армии, о том, что сражения будут идти исключительно на вражеской территории, а в действительности происходит нечто совсем противоположное.

— Не ссыте, парни, мы еще пройдемся по Берлину в кованых сапогах и поднимем красный флаг над Рейхстагом! — бодро сказал я. — Ведь от тайги до Британских морей Красной армии нет сильней!

— Так пусть же Красная вздымает властно свой штык мозолистой рукой… — тихонько пропел Барский.

— И все должны мы неудержимо идти в последний смертный бой! — подхватил Зеленецкий.

Через несколько секунд мы в три голоса пели, а вернее, надсадно орали слова песни, пытаясь загородиться ими, словно волшебным заклинанием, от ужасов окружающей реальности — пахнущего сгоревшей взрывчаткой леса, в котором нас ждали злобные немецкие диверсанты, перепаханного взрывами и танковыми траками пшеничного поля неподалеку отсюда, на котором мы оставили несколько сотен своих погибших товарищей, от страха за будущее — свое и всей нашей страны.

Исполнив припев четыре раза, я вдруг отчетливо вспомнил разученные в детстве слова куплета и неожиданно для всех выдал: