Внезапно он резко перестраивается в крайний правый ряд и тормозит.

Смотрю на него с опасение и страхом. Глеб выглядит так, словно сошел с ума! Он, пошатываясь из стороны в сторону, словно пьяный, бредет к обочине и падает. Падает, как подкошенный, издав громкий, нечеловеческий крик.

Больше всего это похоже на вой раненого зверя.

У меня кровь в жилах стынет. Волосы на затылке приподнимаются.

Боль, страдание, утрата…

Ураган чувств в этом крики отзывается во мне тупой болью.

Грудь ноет.

Дышу с трудом, глотая слезы.

Я даже не могу представить, в каком аду варится Глеб последнее время. Сомневаться в любимых всегда тяжело. Глеб любил отца и меня… тоже любил.

Невероятно больно сомневаться в двух самых близких людях и подозревать между ними тайную, грязную интрижку…

Теперь мне ясны все его усмешки, злость и негатив, почти ненависть!

Сейчас он понял, как заблуждался. Должно быть, сейчас его рвут на части вина и стыд.

Ему больно…

Любовь заставляет меня чувствовать боль мужа так, словно она моя, собственная.

Если бы не было еще одного грязного штрихи в этой истории, я бы сейчас вышла и села рядом с мужем. На холодную, еще промерзшую землю.

Обняла.

Глеб бы начал ругаться и не позволил мне сидеть на холодной земле. Мы бы обнялись крепко-крепко и просто сжимали друг друга в объятиях, пока не обессилели руки.

Но ничего из этого я делать не стану.

Больно…

Пусть болит, со временем станет легче.

Есть черта, за которой больше нет возврата к прежнему.

Больше нет.

***

— Поживи пока у мамы… Думаю, так будет лучше для всех. Напишешь, какие вещи привезти надо.

Голос Глеба звучит глухо. Он сидит, сгорбившись, с потухшим взглядом. Не человек, просто сухая оболочка без признаков жизни.

Я даже не стала благодарить, что подвез. Молча покидаю салон машины, тянусь к двери, чтобы закрыть.

Но в последний момент замираю.

— Глеб.

Он не отзывается.

Зову погромче.

— Глеб!

Он отрывает взгляд, смотрит на меня с некоторым удивлением. Словно не ожидал, что я захочу с ним говорить.

— Вызови такси, тебе не стоит управлять автомобилем в таком состоянии.

— Все хорошо, Оль. Со мной ничего не будет. Я живучая… тварь.

***

Мама очень ждала моего возвращения. Судя по выражению ее лица, она готова засыпать меня вопросами. Но я пока не готова делиться с ней, она начнет охать-ахать, клясть Глеба, а меня уже мутит. Причем, довольно сильно.

Даже поесть не получается, тошнота не позволяет.

— Мам, я прилягу, наверное. Отдохну. Совсем плохо что-то, морозить начало.

— Только простудиться тебе еще не хватало! — тревожится мама.

Дети тянутся ко мне, я обнимаю их слабыми руками, жаль, что мне сейчас так плохо, иначе бы я с удовольствием провела с ними время. Детям нужны родители. Но отец, мягко говоря, не в состоянии, и я, как назло, тоже не в самой лучшей форме.

Сквозь сон слышу голоса. Мама разговаривает с кем-то, просыпаюсь, прислушиваюсь. Потихоньку крадусь из маминой спальни. Судя по звукам, Ваня плещется в ванной и заливает водой визжащую от хохота Тамару. Иногда нам всем нужно забыться, вот и Тамара не всегда вредничает. Сейчас она охотно играет с братишкой, который намного младше.

Замираю за углом, прислушиваясь.

— Глеб, я тебе не союзник, — отвечает мама. — Жизнь и здоровье дочери для меня важнее. Не стану я уговаривать ее идти с тобой на перемирие. И не приходи пока. Дети тебя боятся и не забывают обиды так просто и легко, как думают многие взрослые. Игрушками их уже не купишь.

Глеб все-таки оставляет вещи, игрушки и только потом уходит. Я больше не прячусь за углом, в этом больше нет никакого смысла. Мама замечает меня, качает головой. Она решила, что дети меня разбудили своим шумом. Но я будто даже сквозь сон почувствовала присутствие мужа, поэтому встрепенулась.

Мама задает безмолвный вопрос: что дальше.

— Я хочу развестись, — говорю ей. — Надеюсь, теперь ты не будешь говорить, словно я спешу.

— Мне жаль, — всхлипывает. — Мне так жаль, Оля.

***

Спустя две недели

— Кажется, все сделали. И в следующий раз, Том, вспоминай о поделках чуть-чуть пораньше, договорились?

Мы только закончили делать с дочерью уроки. Тома много ругалась на Ванечку, который всеми правдами и неправдами хотел забрать фломастеры Тамары. И никакие уговоры, что у него фломастеры точь-в-точь не действовали. Пришлось отдать сыну фломастеры Тамары, а ей передать почти новенькую упаковку. Ваня даже не рисовал этими фломастерами…

— Хорошо, мам.

Дочка мнется, а потом спрашивает:

— Мама, а мы когда домой поедем? Мы же поедем домой!