Третьей была Ольга Николаевна, сестра Анны Григорьевны, вдова, приехавшая с ними за компанию. Она держалась тихо, смотрела внимательно и, как показалось мне, с лёгкой грустью. Но в глазах её уже начинал проступать тот самый свет, который я видела у Анны Сергеевны, когда она только приехала к нам. И я знала: ещё немного, и она тоже оттает.

Я вошла в столовую. Длинный стол был накрыт белой скатертью, на которой стояли глиняные миски с супом, тарелки с соленьями и свежими овощами с огорода и ароматным хлебом, кувшин с морсом. Агаша суетилась у печи, Маша помогала ей разносить тарелки.

— Простите, задержалась, — сказала я, присаживаясь на своё место. — Залюбовалась морем.

— А мы вас не виним, — улыбнулась Анна Григорьевна. — Мы сами с утра глаз не можем оторвать. У нас в Петербурге такого нет. Там всё серое, суетное, а здесь… благодать.

Пётр Андреевич отложил ложку и согласно кивнул. Он был плотным, седым мужчиной с добрыми, чуть усталыми глазами. Год назад он перенёс воспаление лёгких, и с тех пор здоровье его пошатнулось. Доктора советовали южный воздух, море, покой.

— Мы, признаться, и не надеялись найти такое место, — сказал он. — Все гостиницы шумные, люди толпятся, а здесь тишина, домашний уют. И кормят так, что пальчики оближешь.

Я улыбнулась, но промолчала. За столом завязался неспешный разговор о погоде, о том, где лучше купаться, какие грязи полезные. Агаша подлила ещё супа, Маша принесла пироги с капустой. Всё шло своим чередом.

Смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри меня разливается тихая радость. Дом жил. Он дышал, звенел голосами, пах хлебом и мятой. Люди, которые сюда приезжали, находили здесь не просто ночлег, а что-то большее. Покой. Заботу. Чистоту. И каждый раз, когда я видела, как они улыбаются, как их лица светлеют, понимала: я всё делаю правильно.

— Вера Ивановна, — вдруг сказала Ольга Николаевна, — а вы где учились? Я слышала, вы так хорошо разбираетесь в травах, в питании. И советы даёте такие дельные. Не в гимназии же этому учат?

Я на мгновение замялась, но быстро нашлась:

— В гимназии, конечно, не учат, — улыбнулась я. — Но когда я служила гувернанткой в имении, у нас был старый доктор. Он много рассказывал. И я запоминала. А потом уже читала книги. Так и набралось.

Ольга Николаевна кивнула, и в её глазах мелькнуло уважение.

— Вы удивительная, — сказала она тихо.

Я опустила глаза, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Ивановна внутри меня тоже зашевелилась. Она училась. Впитывала каждое моё слово, каждое движение, каждое решение. Она справится, чтобы ни случилось.

— А вы, Вера Ивановна, — снова заговорил Пётр Андреевич, — говорят, вы замуж выходите? — в его голосе слышалась лёгкая, добрая насмешка. — За доктора Ветрова, если не ошибаюсь?

Я подняла глаза и улыбнулась.

— Да, — сказала я просто. — В начале сентября. После Успенского поста.

— Прекрасный человек, — кивнула Анна Григорьевна. — Мы его уже успели видеть. Заходил к нам, справиться о здоровье. Очень внимательный. И как он о вас говорит… — она покачала головой, и я почувствовала, как внутри меня снова замирает сердце. — С такими глазами, с такой теплотой. Вам повезло.

Я не нашлась, что ответить. Только улыбнулась и покачала головой, пряча смущение в кружке с чаем.

В этот момент я взглянула в окно.

За калиткой остановился экипаж.

Я не сразу поняла, кто это. Сначала увидела только кучера, потом дверцу, которая открылась. И из экипажа вышел он. Воронин.

Замерла. Кружка застыла в руке. Чай обжёг пальцы, но я не чувствовала боли. Сердце ухнуло где-то в груди, и на мгновение мне показалось, что сейчас всё повторится. Он пришёл. Опять. После всего, что было.

Но я заставила себя успокоиться. Я видела, как он изменился. Он шёл медленнее, чем раньше. Остановился у калитки, поправил шляпу, и в его движениях не было той напористой, почти агрессивной уверенности, которая когда-то так раздражала меня. Он выглядел спокойным. И даже немного смущённым.

Я отставила кружку.

— Прошу меня простить, — сказала я, поднимаясь. — Мне нужно выйти на минуту.

— Конечно, — улыбнулась Анна Григорьевна. — Мы подождём.

Я вышла из столовой, пересекла прихожую и остановилась на крыльце. Воронин стоял у калитки. Когда он увидел меня, чуть приподнял шляпу и склонил голову. В руках у него был свёрток, перевязанный бечёвкой.