Рэн вызвал меня по селектору. Его голос прозвучал из динамика: «Мэй, зайди ко мне, пожалуйста. Есть разговор». Я поправила юбку, одёрнула блузку и вышла из кабинета.

Калеб тут же увязался за мной. Он плавно передвигался за столами, прятался за мониторами, просачивался сквозь офисные растения, оставляя за собой лёгкий золотистый след. Я шла через опенспейс, чувствуя его присутствие спиной — то он мелькнёт за принтером, то выглянет из-за кофейного автомата, то прошмыгнёт под стулом аниматора, который, к счастью, был слишком увлечён работой. Его крошечные зубки поблёскивали в вечной улыбке, а лучики-лапки подрагивали от едва сдерживаемого хихиканья.

Я ускорила шаг. Он ускорился следом. Я почти бежала. Он летел.

Я быстро скользнула внутрь кабинета, захлопнула дверь за собой и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— Мэй? — Рэн поднял голову от бумаг. — Ты встревожена чем-то?

— Рэн, там… там… — я пыталась отдышаться и одновременно показать рукой куда-то в сторону двери.

И тут Калеб, как ни в чём не бывало, хихикая, пролез прямо сквозь стену. Его золотистое пламя просочилось сквозь гипсокартон, как вода сквозь песок, и он завис посреди кабинета, всё ещё улыбаясь своими острыми зубками.

Рэн замер. Его лицо окаменело. Светлые глаза вспыхнули янтарным огнём.

— Калеб! — рыкнул он так, что стёкла в шкафу задрожали.

— Ой! — огневик подпрыгнул в воздухе и заметался, рассыпая искры. — Упс! Я не знал, что вы уже здесь! Простите, господин! Я-я-я просто хотел посмотреть! Я не мешал! Я тихо! Я вообще молчал! Почти!

— Ты должен был оставаться в доме! Я тебе ясно сказал!

— Но там ску-у-у-учно… — пискнул Калеб, пятясь к стене.

— Калеб!

— Всё! Я ухожу! Я уже ушёл! Меня нет! — и он испарился с тихим хлопком, оставив после себя только запах гари и одинокую золотистую искру, что медленно погасла в воздухе.

Я всё ещё стояла, прижавшись спиной к двери. Рэн закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом посмотрел на меня — и в его взгляде читалась смесь раздражения и нежности.

— Прости, — сказал он тихо. — Он… он очень любопытный и очень тебя полюбил.

— Я заметила, — выдохнула я. — Он назвал меня госпожой. И сказал, что я твоя жена.

Я ждала, что Рэн посмеётся. Ну, или хотя бы улыбнётся. Или скажет что-то вроде: «Калеб, ты опять?» — и мы вместе посмеёмся над этим нелепым недоразумением.

Но он даже бровью не повёл.

— Мэй… — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни удивления.

Я стояла посреди кабинета, чувствуя, как щёки заливает краской. Густой, горячей, предательской. Я только что выпалила ему в лицо, мужчине, с которым мы знакомы четыре дня, — что его личный дух назвал меня его женой. Как будто я хотела этого. Как будто я намекала. Как будто я уже мысленно примеряла белое кимоно и выбирала цветы для церемонии.

— Нет, нет, всё это… — я замахала руками с такой скоростью, что чуть не сбила папку с его стола. — Это всё дух! Не я! Ты не думай! Я вовсе не хочу за тебя замуж! То есть… не то чтобы не хочу… то есть… мы же только встречаемся! Четыре дня! Четыре! Я не планирую свадьбу! Я не выбираю кимоно! Я не думаю о детях! Это всё мама! И Калеб! А я — просто я! Я вообще не…

Рэн рассмеялся. Негромко. Тепло. Его плечи чуть дрогнули, а в светлых глазах заплясали искры.

— Мэй, — он подошёл ко мне и взял за руки. Его ладони были тёплыми, сухими, уверенными. — Успокойся. Калеб просто болтливый и иногда чересчур. И слишком рано.

— Слишком рано? — я замерла и подняла на него глаза.

— Слишком рано, — повторил он, и в его улыбке мелькнуло что-то, от чего моё сердце пропустило удар. — Для тебя. Пока. Я хотел поговорить насчёт анимации, — Рэн отпустил мои руки и вернулся к столу, но глаза его всё ещё улыбались. — Ты пришлёшь мне сегодня пилот и наработки? Я хочу посмотреть всё. Каждую страницу. Каждый набросок.

— Да, да, конечно! — я выдохнула с облегчением. Работа. О работе говорить было легко. О работе я могла говорить часами. — У меня всё готово. Пилот, раскадровка, несколько концептов обложки. Я скину на почту, как вернусь в кабинет.

— Отлично, — он кивнул и обошёл стол. Подошёл ближе. Остановился в шаге от меня, и его голос стал тише, интимнее. — А вечером… поедем в храм? Семейный. Тот самый, о котором я рассказывал.

— В храм? — я вспомнила его слова: старый, спрятанный в горах.