Я засовываю руки в карманы помятых брюк и наблюдаю, как она ходит по гостиной. Старый мраморный камин. Кожаные диваны. Коробка от еды на вынос на журнальном столике и наполовину пустая бутылка скотча. Здесь, по крайней мере, чисто – спасибо уборщицам. Но свидетельства моей жизни повсюду.

— Этот таунхаус старый, — говорит она.

Не то, что я ожидал.

Я прочищаю горло.

— Да. Конец девятнадцатого века, кажется.

— Ты живешь здесь долго?

— Да. Мои бабушка с дедушкой жили здесь какое-то время, когда я был ребенком. Мы часто навещали их. Они переехали в другое место некоторое время назад, и ни мои родители, ни брат не захотели это место, — я пожимаю плечами. Я разболтался. С головной болью и тьмой, нависшей надо мной как туча, фильтр исчез. — Мне всегда нравилась эта улица.

— Это прекрасный район Нью-Йорка. Очень тихий.

— Да.

— У тебя три этажа для себя?

— Да.

Она поворачивается, улыбаясь мне через всю комнату. Солнечный свет из окон золотит ее, загар на коже красиво контрастирует с желтым летним платьем.

— Не бывает одиноко?

Я прочищаю горло.

— Иногда, полагаю. Но мне нравится уединенность.

— В этом я уверена, — она пересекает комнату и тянется ко мне, ее руки обвиваются вокруг моей талии. — Ты уверен, что в порядке?

— Разве я так не выгляжу? — спрашиваю я. Беру прядь ее волос между пальцев.

— Нет, — говорит она. — Я здесь, чтобы выслушать, если захочешь поговорить.

Я выхожу из ее объятий и направляюсь на кухню. Поворачиваться к ней спиной больно, но вываливать правду – еще больнее. Внутри меня чувствуется наводнение, и шлюзы уже слабы.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Да, конечно.

Я открываю холодильник. Закрываю снова и надеюсь, что она не видела. Это жалко. Не помню, когда в последний раз ел что-то в этом месте, кроме еды на вынос. За последние две недели я провел больше времени у нее, чем у себя.

Ее дом. Хотел бы я, чтобы мы были там сейчас. Пицца и этот дурацкий торшер в виде слона, и Эйс, наблюдающий за нами с противоположного дивана.

— Вода подойдет? — спрашиваю я. Глупо, Энтони.

— Конечно, — раздается шорох, когда она садится за кухонный стол. — На улице прекрасная погода. Невероятно тепло, правда. Может, позже сходим в парк?

— Хорошая идея, — я подаю ей стакан воды. Отступаю и прислоняюсь к кухонной стойке.

Мысль о том, что наступит время, когда я не смогу видеть ее – сидящую прямо передо мной, такую прекрасную, – будто вырывает мне сердце из груди. Мир создает такую красоту, а затем отнимает у меня глаза.

Жестокость этой мысли разрывает меня на части.

Она ставит стакан.

— Энтони?

— Мои глаза становятся хуже.

— О. Болезнь прогрессирует?

— Быстрее, чем врач предполагал.

Вот оно. Взгляд жалости и печали в ее глазах. Я вижу его. И это больно, будто меня переехал товарный поезд. Больно от того, что именно я причиняю ей эту боль. Что я – тот, кого стоит жалеть. И то и другое, и в то же время – ни то ни другое. Все сразу.

— У них есть примерные сроки? — спрашивает она.

Я качаю головой и смотрю мимо нее на манящий солнечный свет за окном.

— Ничего конкретного, но он сказал, что, скорее всего, пару лет. Может, два. Может, восемь. Но это не десятилетия, по крайней мере.

— Мне так жаль, Энтони.

Тихо произнесенные слова режут. Я не хочу быть тем, кого ей жаль. Я хочу быть тем, кому она может доверять, к кому она может обратиться. Мужчиной, с которым она видит будущее.

Черт, я давно не позволял себе думать о будущем. Но теперь я хочу его, с ней. Хочу так сильно, что ощущаю это как кислоту на языке. Но я не могу его иметь.

— Возможно, тебе будет проще, если мы закончим это сейчас.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она.

— Возможно, тебе будет проще, если ты не слишком погрузишься в это, прежде чем я исчезну из твоей жизни. Закончить сейчас, а не через год или два.

— Энтони, — говорит она с раздражающим спокойствием. — Ты не умираешь.

Я вынужден улыбнуться этому. Без юмора, как жалкое существование, которое мне предстоит.

— Можно сказать, что и умираю. Мой образ жизни умирает. Моя карьера. Мои увлечения.

— Ты купил дом в Монтоке как место для отдыха, — шепчет она.

— Да, ну, полагаю, мне стоит начать запоминать, где что лежит. Скоро он станет тюрьмой.

Она качает головой.

— Поэтому ты однажды сказал мне, что не интересуешься отношениями? Любовью?

Слова выскальзывают сквозь зубы, как гвозди под шиной. Прокалывая что-то на выходе.

— Я не собираюсь быть обузой для кого-либо, Саммер. Я отказываюсь.

Она отодвигает стул и встает.

— Ты не был бы обузой. Энтони, ты не можешь так думать.