— Аврел попытается закрыть свидетельство.

— Поэтому мы не дадим ему времени.

Яра повернулась к Варсе.

— Чёрную плиту можно перенести?

Варса помолчала.

— Можно, если Зал отпустит.

— Спросите.

— Спрашивать должны вы.

Яра снова подошла к плите.

Теперь она не коснулась её сразу. Страх не исчез. Камень хранил слишком много боли, и каждый раз, когда он открывался, чья-то судьба выходила наружу не как прошлое, а как предупреждение. Но если оставить свидетельство здесь до вечернего заседания, Совет пришлёт приказ, потом толкователей, потом людей, которые будут доказывать, что плита “сомнительна”, “неполна”, “подвержена влиянию Эррела”. Они сделают с камнем то, что делали с женщинами: заставят молчать не силой, а оформлением.

— Я не прошу унести чужую боль ради моей защиты, — сказала Яра, глядя на подпись Ортейна. — Я прошу дать ей голос там, где её приказали забыть.

Чёрная плита дрогнула.

Трещина посередине вспыхнула бело-алым светом, затем пепельным, затем золотым. Строки на камне стали глубже, будто их заново выбили невидимым резцом. Плита медленно отделилась от стены и зависла в воздухе на высоте человеческой груди.

Сибилла отступила.

Варса выдохнула.

— Зал отпустил.

— Тогда собираем всё, — сказала Яра. — Книгу Меллары. Обруч. Запись Талисы. Свечи тех, кто согласен выступить. Печать Сибиллы. Плиту Ортейна. И письмо Мортана с приказом о моём возвращении, если остался пепельный отклик.

— Письмо сгорело, — напомнила Сибилла.

Варса сухо сказала:

— В старом Зале сожжённые приказы иногда оставляют лучшие следы, чем сохранённые.

Яра посмотрела на неё.

— Найдите след.

— А Нокс? — спросила Сибилла.

Вопрос прозвучал тише, чем остальные.

Яра не сразу ответила.

Имя Нокса всё ещё отзывалось внутри не так, как вчера. После Палаты между ними лежала правда, которую он не сказал вовремя. Он признал, что ждал случая, что видел в её брачной печати шанс открыть старую войну, что её падение у чаши стало для него не только болью женщины, но и возможностью ударить по врагам.

Он был не Мортан.

Но это не означало, что не ранил.

— Нокс остаётся под наблюдением в столице, — сказала Яра.

— Вы пойдёте к нему?

— Да.

— Простить?

Яра посмотрела на Сибиллу.

— Нет. Сказать, что теперь он идёт рядом не потому, что я верю ему, а потому что правда требует всех, кто её скрывал.

Сибилла чуть побледнела, но выдержала взгляд.

— И меня?

— И вас.

— Я не выдержу Ремана при всех родах.

— Возможно.

— Вот так просто?

— Нет. Ничего не просто. Но если вы не выйдете сами, он снова выйдет вместо вас.

Сибилла отвела взгляд.

Несколько мгновений она молчала, потом вдруг тихо сказала:

— Когда я была маленькой, меня учили входить в зал так, чтобы мужчины замечали мою мягкость, а женщины — мою безопасность. Никогда не спорить первой. Никогда не звучать умнее старшего мужчины. Никогда не задавать вопрос, ответ на который может смутить род. Я думала, это воспитание. А теперь понимаю, что меня готовили не к жизни, а к удобной лжи.

Яра не стала смягчать ответ.

— Тогда сегодня вы впервые войдёте иначе.

Сибилла посмотрела на неё.

— А если я сорвусь?

— Сорвётесь. Потом продолжите.

Варса неожиданно улыбнулась краем губ.

— Вот теперь вы говорите как женщина, которая не путает смелость с отсутствием страха.

Яра не ответила.

Она чувствовала страх. Слишком ясно. В руках, в дыхании, в странной тяжести под сердцем, в памяти о Мортане, который говорил “я заберу тебя через Совет”. В мысли о Ноксе, которому придётся смотреть ей в глаза после признания. В понимании, что большой суд — это не красивая победа, а место, где её разорвут словами, если она даст им слабую нить.

Но страх больше не был поводом отступать.

Он стал доказательством, что идти нужно именно туда.

Нокс ждал её не в темнице.

Палата не посмела назвать его заключённым. Вместо этого его разместили в северной гостевой башне при городском доме Совета: с окнами, охраной, письменным столом и запретом пересекать внешнюю черту до вечернего заседания. Красивая клетка, как сказала бы Варса. Такая, где дверь не заперта железом, но каждый шаг наружу превращается в нарушение закона.

Яра прибыла туда открыто.

Не одна. С Варсой, Сибиллой, Корвином, двумя писцами Пепельного края и чёрной плитой, укрытой тёмной тканью. Охрана у входа попыталась было задержать их, но Яра назвала себя хозяйкой старого Зала и потребовала внести в протокол отказ пустить носительницу наследной искры к её названному защитнику до большого суда.

Охрана пропустила.

Слова “в протокол” начинали действовать на людей Совета почти так же, как огонь на сухую траву.

Нокс поднялся, когда она вошла.