Главная улица была опоясана гирляндами и огнями. На фонарях висели венки, витрины сверкали еловыми ветками, алыми бантами и картонными Санта-Клаусами, которым, казалось, лет двадцать не меняют прописку. Люди в пальто и шарфах брели с пакетами, дыхание клубилось в холоде.

Рядом шел отец — руки в кожаных перчатках, шерстяное пальто застегнуто под горло. Для семидесяти он выглядел отлично: прямая спина, быстрый шаг, внимательные глаза. Человек, который всю жизнь принимал решения мгновенно и до сих пор держится так, будто мир ждет от него решительности. Он скользил взглядом по витринам.

— Ты в последнее время много улыбаешься, — сказал он тепло, но с прицелом, как будто передвинул по доске шахматную фигуру, чтобы посмотреть, как я отвечу. — Даже по утрам. Не помню, когда ты выглядел настолько счастливым.

Я пожал плечами, хотя улыбка все равно дернула уголок губ.

— Видимо, жизнь удалась.

— Жизнь или женщина?

Он знал. Конечно, знал.

Прежде чем я ответил, миссис Эванс из пекарни крикнула на ходу, прижимая к груди упакованные булки хлеба.

— Добрый день, Дин! Забегай потом — свежий имбирный пряник!

— Обязательно, — откликнулся я, подняв руку. Брови отца чуть взлетели с тихим развлечением. Маленький город: каждый разговор — общее достояние.

Мы дошли до угла, где рядом с красным котлом звенел колоколом «санта» из благотворительного фонда. Звук был веселый, настойчивый, отскакивал от кирпичных стен. Отец без промедления полез в карман, вынул свежую двадцатку и опустил ее внутрь, коротко кивнув.

— Всегда отдавай, когда можешь, — пробормотал он. — Жить легче, когда умеешь делиться.

Я посмотрел на него, горло перехватило, и мы пошли дальше.

Правда была в том, что я больше не мог держать это в себе.

— Ты прав, — признался я тихо. — Женщина. Эмбер.

Губы отца дрогнули.

— Продавщица книг.

— Ага. Продавщица книг. Женщина, из-за которой я забываю про копоть в легких и про шрамы, счет которым потерял много лет назад. Я был влюблен раньше или думал, что был, но это… Пап, это другое. Я без ума от нее. Это в костях — как будто, потеряй я ее, и больше никогда не согреюсь.

Он остановился прямо посреди улицы, где снежная пыль плавала в свете фонаря. В перчатке рука легла мне на плечо.

— Дин, я не видел тебя таким с тех пор, как родилась Лана. Счастливее, чем много лет, — его глаза смягчились, почти увлажнились. — Держись за это. Не дай страху отговорить тебя от того, что с самого начала кажется правильным.

Я сглотнул, чувствуя, как правда его слов ударяет вглубь. Снежинки таяли на коже, и я думал только о смехе Эмбер, о ее улыбке, когда она уверена, что на нее не смотрят, о том, как естественно она легла в семейную картину на День благодарения, будто всегда была в ней.

— Да, — хрипло сказал я. — Это я не отпущу.

Ювелирный магазин был теплым, тихим и сияющим, другой мир по сравнению с уличной суетой. У стекол чуть запотели углы — от контраста холода и ламп под потолком. В воздухе смешивались легкий металлический привкус начищенного серебра и сладкая нота мастики для дерева. Вдоль тянулись стеклянные прилавки, на бархатных подложках рядами лежали сокровища: браслеты, мерцавшие, как пойманный лунный свет, ожерелья, ловившие и разбрызгивавшие блики, кольца, скромно поблескивающие в ровных рядах.

Отец двигался целеустремленно, подошел к боковой витрине. Перчаткой легко постучал по стеклу, взгляд упал на лоток с тонкими браслетами.

— Что берешь? — спросил я, оглядываясь.

— Софи и Лане, — тихо ответил он. — Они уже девушки, но еще не взрослые. Что-то нежное, но не чрезмерное.

Ювелир с быстрыми руками и отточенной улыбкой выложила поднос. Среди выбора выделялись два серебряных браслета: тонкие, легкие, с крошечными подвесками-бабочками, не больше ногтя. Один покрыт бледно-голубой эмалью, другой — мягкой лавандовой.

Отец посмотрел на них и кивнул.

— Да. Эти подойдут.

Я представил улыбку Ланы, как она попытается держаться ровно и не выдержит, и Софи, как проведет ладонью по волосам, делая вид, что ей все равно, хотя ей очень даже не все равно. Отец прав. Идеально.

Пока он договаривался об упаковке, меня потянуло к другой витрине. Здесь висели простые, изящные вещи — цепочки, как из пряжи света, подвески в форме сердечек, звезд, кругов. Глаза зацепились за один и не отлипали: цепочка из белого золота со снежинкой — нежной и острой одновременно, с крохотными искрами по краям.

Мысль была только об одной женщине: об Эмбер.

Я уже видел, как она лежит у нее на коже, как пальцы машинально касаются подвески, пока она читает. Она, наверное, смутится, развернув коробочку, тихо засмеется, скажет, что это слишком. Но будет носить. Год за годом — будет носить. И я буду знать, что часть меня с ней.

— Можно посмотреть? — спросил я.

Ювелир положила подвеску на мою ладонь. Она была прохладной и яркой, рассыпала свет, как иней на стекле. Чувствовалось — мое. Вживую еще красивее.