Я так устала, что, едва дождавшись санитаров, которые уволокли ротного в часть, повалилась навзничь и мгновенно уснула, прямо тут же, на снегу. Правда, ненадолго – меня растолкал часовой, мол, давай, тож двигай. И указал мне на руку. А я уж и забыла, что ранена. Не то чтобы мне было не больно, просто… даже не знаю, словно я не чувствовала ничего.
Тяжко поднялась, сделала пару шагов и остановилась – Пашка Лыков в траншее!
Подхожу к часовому и говорю:
«Там парень один… живой еще, в окопе остался. Раненный в ноги, надо идти за ним».
«Да брось, – он по-вологодски “окает”, – где живой-то? Коли раненый был, тако уж помер. Верное дело по такому морозу!»
Я сначала понурилась и подумала, что и правда, куда ж там выжить-то? Махнула ему рукой, прошла пару шагов, обернулась, да заговорила громко, четко, как еще не разговаривала:
«Слышь, солдат – нашей, Красной армии боец – один в окопе остался! Жи-вой! И ра-не-ный! Я те тут не баба не пойми какая, а снайпер и старший сержант Бондарь, понял? Так что веди меня к командиру».
Тот оторопел, глаза на меня выпучил:
«Тако я это… я что же ж, я ж ниче…»
Конечно, командир этого дурня как меня выслушал, так сразу и отправил пару солдат за Пашкой. Они хотели меня оставить, сами идти, но я боялась, что без меня не найдут. Да и обещала я парнишке этому горемычному, что вернусь за ним.
Письмецо от его матери, святой треугольничек, у меня в нагрудном кармашке грелся. В аккурат рядом с сердцем.
Так что хоть и устала я зверски, а все одно пошла.
Никто и никогда больше мне так не радовался, как тот промерзший солдатик с перебитыми ногами. Никто так не благодарил.
Достали мы его из траншеи сильно помороженным, но живым.
Такая отрада была для меня тогда, такое искупление за мысли мои поганые, когда я в прицел на него глядела.
Знаешь ли… винтовка снайперская… даж не знаю, как и сказать – будто творит с тобой что-то. Без нее – ты просто человек – женщина, хоть и на войне. Помню, как мы с девчонками рубахи да кителя себе подшивали, как одной помадой, которая у кого-то чудом сбереглась, всем на танцы губы красили, как из мужских труселей перекраивали женские, на фронт тогда только мужские поставляли, и женское белье была роскошь невиданная – не достать.
А вот улегся ты на позицию, винтовочку пригладил, к себе прибрал, поначалу она щеку тебе охолаживает, а потом теплеет, пригревается, становится будто часть тебя. И ты делаешься другим человеком. Да и человеком ли? Смотришь иначе, дышишь по-другому. Не человек – стрелок.
Когда обратно вместе с Пашкой вернулись, я уж себя и не помнила, так, отрывками невнятными. Будто выпадала из сна и снова в него проваливалась. Устала до смерти. Оказалось, что у меня две пули в руке, одна чуть кость задела, но не сильно. Достали мне их на живульку, водки только выпить дали целый стакан, да и все, некогда было возиться.
Пашка Лыков – будто в рубашке родился, его пулеметом посекло, но обе ноги он сберег, правда, стал подхрамывать – одно колено пришлось крепко чинить.
А у Василия была операция – тяжко ему было, хотя и повезло, пуля позвоночник не задела, но провалялся он долго, почитай полгода.
Так и вышло у нас с ним – он меня спас, собою закрыл, а я его потом вытащила.
Оленьку, подружку мою боевую, верную, мы через пару дней отыскали да схоронили. Я матери ее в Ленинград похоронку сама отправляла. Да без толку – мама ее погибла под обстрелом в том же году, отца и брата убили еще в первый год войны, так что никого из их семьи не осталось.
Езжу теперь проведывать ее могилу каждый год в ее день рождения или день смерти – как получается.
Глава 14
Ксюша 1982
Бабушка надолго замолчала, глядя в окно. А я сидела, пытаясь уложить в голове все, о чем она только что рассказала.
Она воевала? Не была медсестрой или поварихой, а по-настоящему воевала… Снайпер?! Вот эта моя бабуля? С посеребренными сединой волосами, уложенными в аккуратный узел, с теплыми руками и веселой улыбкой? Она таскала на себе винтовку, раненых мужиков и убивала людей?
Конечно, я ей верила, но… не могла поверить… И почему она раньше не рассказывала?
– Ба, а почему ты раньше ничего не говорила? И никто ведь не говорил, неужели не знали? – я не смогла удержаться от вопроса.
Она повернула голову в мою сторону, улыбнулась печально:
– Всего не знал никто, даже мама и сестры. Дед Мирон… ну, почти все. Не то чтобы я тогда что-то от них скрывала, просто не складывалось, после войны работы было много – нужно было выживать, детей растить-поднимать, новый мир строить, некогда разговоры разговаривать. А с дедом поболтать всегда находилось время. Но даже не поэтому.
Пару раз я слышала, что, мол, бабы на войне – это вроде как «фронтовые» жены, только услада для мужиков и проку от них больше никакого. Такое тоже, конечно, бывало, но в основном солдаты и офицеры очень уважительно к нам относились и никаких вольностей не допускали.