Я схватила его одной рукой за воротник, пытаюсь поволочь… да не выходит – он тяжелый, а вторая моя рука не слушается – висит мокрой тряпкой.
«Он тебя спас!» — шепчет голосок внутри.
«Вась, помоги мне!» – я чуть не плачу, чую, не дотащу его одна.
И он словно меня услышал, застонал.
«Давай-давай, Васенька, миленький, открывай глаза», – я так обрадовалась – не передать.
Веки у него задрожали…
Увидел меня – глаза больные, тяжелые, а все равно улыбается:
«Аня… живая!»
Мне и радостно, и странно:
«Пособи-ка мне малехо, ротный, у меня, видишь, плечо перебило, одной рукой-то не дотащу тебя».
Он чуть двинулся и тут же застонал.
«Ты в спину ранен, – пояснила я, – лежи тихо. Ногами можешь двигать?»
«Одной – могу, – он посмотрел на меня удивленно, – а вторую не чувствую совсем».
«Ладно, в медсанбате разберемся, – я старалась улыбнуться, – только это… погоди».
Повернулась к Оле, потрогала уже остывший ее лоб и опустила ей веки.
«Я вернусь за тобой, подружка», – слезы встали внутри, и слова выговаривались тяжелыми камнями.
«Оля?!» – спросил ротный.
«Угу, – буркнула я, – ладно, ты давай хоть одной ногой толкайся, а я тебя буду тащить».
Уцепилась я одной рукой покрепче, ногой в землю уперлась.
И… р-р-р-аз…
Василий побледнел, но не вскрикнул. И я поняла, что больно ему. Очень больно.
Я тащила его рывками, стараясь думать только о том, что делаю, и не глядеть вокруг, но совсем не смотреть не получалось: покойники обеих армий, оружие и кровь на снегу, кровь, кровь… столько крови, что не передать, будто земелька наша умывалась ею.
Краем глаза заметила я движение какое-то. Тут же Васю отпустила и легла с винтовкой на изготовку – мало ли кто там. Гляжу то в прицел, то просто глазами шарю. И в прицеле – нашла. Наш парень мал-помалу ползет к нам, рукой слабо машет, что-то шепчет разбитым ртом. Я снова в прицел – так это ж Пашка Лыков! Тот, что на гармошке играл. Помню, мы с ним как-то стояли, болтали, кто откуда. Оказалось, что он из-под Орши, не шибко близко, но в общем – земляки.
В прицеле хорошо видно – цепляется он одними руками, а ноги волочит, значит раненный в ноги или в спину.
Что ж делать-то мне? Обоих-то точно никак, я и одного-то боюсь не дотащить…
И голос гаденький, черным демоном внутри: «А ты сними его, раз – и нет, двоих все одно не дотащишь, а сам он не сдюжит, а коли сдюжит, так все одно безногим останется, пожалей паренька. И хлопот не будет».
Нутро так и сжалось, я глаза закрыла, башкой трясу, чтоб от голоса проклятого освободиться. Выдохнула:
«Вась, ты полежи чуток, я быстро».
Ползу к Пашке, вижу, он заметил меня, улыбается во весь рот:
«Анька, ты, что ль? Меня ранили. Помоги, а? Где наши – далеко?»
А я и сама не знаю. Ползу, считай, наугад.
«Слушай, – быстро заговорила я, – я тебя сейчас до траншеи дотащу, ты там полежи, а я вернусь».
«Я оттуда только выбрался-то…»
«Пашка, слушай, ротный на мне, в спину он раненный, помрет, коли не дотащу. Да и я сама – вишь, рука болтается, не смогу я вас двоих».
А у него и слезы:
«Анька, Анечка…»
Я зубы стиснула – что сказать-то ему?
«Сняла бы, и дело с концом».
Я глаза потерла, щекой дернула.
«Я вернусь за тобой, слышь, Пашка, вер-нусь! Только ротного отволоку, и вернусь».
Взяла его за шкирятник и дергаю в сторону траншеи.
«У меня мамка одна осталась, двух братьев убили, – слезы градом покатились по его лицу, – ты хоть… весточку ей…»
«Да стихни ты! – разозлилась я. – Сказала ж тебе – вернусь! Схоронись покудова».
«Вот адрес, – он достал из нагрудного кармана сложенный треугольник, – адрес тута…»
Я взяла засаленное читаное-перечитаное письмо и положила к себе:
«Доползешь дальше сам до траншеи? Так я быстрее управлюсь».
Он кивнул.
«Жди меня тут. Сними с кого-нибудь шинель, завернись и жди».
«Погоди… погоди… – он стал цепляться за мои ноги, когда я двинулась, чтобы уходить, – погоди… лучше пристрели. Что ж я? Куда я без ног-то. Все одно пропал, не чую их совсем. Да и замерзну все одно, пока ты вернешься».
«Ты это… сопли тут не разводи, – строго сказала я, – все ж таки солдат Красной армии!»
Он стих и медленно пополз к траншее. А я добежала, пригнувшись, к Василию, и тут же стала хлестать его по щекам – совсем он был бледный.
«Держись, браток!»
Я не знаю, сколько прошло времени, но доволокла я его до санчасти ближе к ночи. Он совсем слабый был, но дышал.
Часовой, завидев меня, ружье вскинул, думал, что это немец пожаловал, не ждали уж никого с поля боя, думали, что всех живых подобрали.