Вот как. Значит, так.
Мой сын, плоть от плоти моей, знает. Он хладнокровно взвесил все «за» и «против» и принял стратегическое решение — молчать, чтобы не потерять расположение отца. А то, что его мама ходила счастливой дурой, обнимала мужа, строила планы, верила в эту жалкую пародию на семью… Это нормально. Это приемлемая плата.
Ладно. Хорошо. Я это переживу. Я переживу всё. Но в этот момент боль, острая как осколок стекла, вонзается куда-то глубоко внутрь, и кажется, что я вот-вот закричу.
— Ладно, ма, — сын не выдерживает гнетущей тишины, в которую погружаюсь я. — Сделаю себе бутер и пойду еще в комп поиграю. Потом спать. Ляжем вовремя, честно.
Он проходит мимо, и я чувствую легкое дуновение воздуха. Слышу, как со скрипом открывается дверца холодильника, как звякает нож о тарелку. А я продолжаю стоять посреди коридора, будто вросла в пол, не в силах пошевелиться. Онемевшая, пустая.
Как же все это неправильно. До абсурда, до карикатуры. Дочь, плюющаяся жвачкой в волосы любовницы. Муж, предлагающий снова пожениться, пока я ношу под сердцем его четвертого ребенка. И вишенка на этом торте из дерьма — молчание собственного сына. Осознанное, расчетливое молчание.
Кажется, картина закончена. Я ничего не упускаю.
Внезапно в дверь раздается настойчивый, резкий стук.
Снова.
И я, стиснув зубы, мысленно молюсь, чтобы у Паши хватило ума не возвращаться. Потому что я на краю. Еще одно его слово, один взгляд, и я взорвусь. Вылью на него всю накопившуюся желчь, всю боль, всю ненависть. Матом. Громко. Чтобы слышали все соседи.
С глубоким, усталым вздохом я открываю дверь, чувствуя, как отяжелели веки, как ноет спина.
И замираю.
На пороге стоит не Паша. На пороге стоит девушка. Молодая, ухоженная. Она сияет натянутой, лучезарной улыбкой, но я замечаю, нет, я вижу, размазанные черные подтеки туши под ее глазами, выдавшие недавние слезы.
— Ох! — восклицает она и тянется ко мне, хватая мои безвольные, холодные руки своими цепкими, горячими пальцами. — Как же я вам благодарна, Лиза! Паша вот так вас и описывал. Вы и правда замечательная женщина. И вы правильно сделали, что послали его! — Она говорит скороговоркой, ее голос звенит, как надтреснутый хрусталь. — Знаете, это правильно. Очень.
Я просто стою, беспомощно хлопая глазами. Мозг отказывается воспринимать происходящее, складывать эти слова в хоть сколько-нибудь логичную картину.
— А вы… вообще кто? — выдавливаю я наконец.
Но ответить ей уже не суждено.
Доли секунды, и что-то яркое и липкое с противным шлепком размазывается по идеальному черному пальто с меховым воротником. По ткани расползается уродливая желтая клякса. Пахнет краской.
Я медленно поднимаю голову.
На балконе второго этажа, как фурия, стоит моя дочь. Ее лицо искажено яростью, в руке она зажимает уже пустую банку из-под краски.
— Это папина Юля! — ее голос, пронзительный и дикий, разрывает вечернюю тишину.
Проходит целая вечность.
Я вижу, как с лица Юлии сползает напускная восторженность, обнажая шок, ярость и обиду. И прежде чем я успеваю что-то понять, сказать, сделать, на меня обрушивается оглушительный, пронзительный, ультразвуковой визг.
Глава 8. Лиза
Визг оглушительный, пронзительный, нечеловеческий. Кажется, он не только разрывает барабанные перепонки, но и царапает стены, сдирая с них краску. Идеальное, продуманное до последней детали лицо Юли искажается маской чистейшей ярости. Она замирает на секунду, с ужасом глядя на желтую, маслянистую кляксу, расползающуюся по дорогой ткани, на свои испачканные перчатки.
— Мой кашемир! — её крик сменяется с визга на низкий, хриплый вопль. — Ты… ты… сумасшедшая тварь!
Это «ты» адресовано уже не мне. Её взгляд, полный ненависти, устремляется на балкон, где стоит Полина, бледная, дрожащая, но с всё ещё горящими от гнева глазами. Дочь опоминается первой.
— Сама тварь! Убирайся от нас! — кричит она в ответ, но в её голосе уже слышны слезы и испуг. Она отшатывается с балкона и скрывается из виду.
Юля рвется вперед, словно собираясь ворваться в дом и учинить расправу, но я инстинктивно перегораживаю ей дорогу, захлопывая дверь наполовину.
— Вам нужно уйти, — звучит мой голос, глухой и неестественно спокойный, будто это говорит кто-то другой. Внутри всё дрожит.
— Уйти? — она фальшиво смеется, и этот звук страшнее крика. Она тычет пальцем в сторону дома. — Вы что, не видите, что сделало ваше недоделанное отродье? Это кашемир! Это стоит больше, чем твоя старая машина!
В дверном проеме возникают две тени. На шум сбегаются Кирилл и Матвей. Кирилл с мрачным удовлетворением разглядывает испачканную Юлю, его взгляд скользит по мне, оценивая ситуацию. Матвей смотрит с ужасом, но не на Юлю, а на банку в руках у убегающей Полины.