Она обиженно отворачивает голову, не смотрит на меня. И только её нижняя губа предательски дрожит.
С шумом выдыхаю воздух, отпускаю её, чуть отталкиваю от себя и прислоняюсь к стене спиной.
Она стучит по подоконнику длинными ногтями и внимательно смотрит вперёд в окно, не отрывая взгляд от улицы.
— Я тебе совсем не нужна, да?
— Юль, я жену люблю. Не планировал, чтобы мы вообще разводились… И всё, что произошло, оно не просто неправильное, этого не должно было случиться. Понимаешь?
— Нет, — хлюпает носом, — не понимаю. Даже если тебя так гложило чувство вины, почему ты позволил мне влюбиться в тебя? Ты ведь мог просто прийти, извиниться. Сказать, что всю жизнь нёс этот груз под сердцем… Что тебе жаль, что моя сестра погибла. Но зачем ты позволил случиться нам?
— Я не знаю, — пожимаю плечами.
И ведь правда ничего не могу сказать ей в ответ. Я правда понятия не имею, почему так поступил. Сбежал от семьи, когда она так сильно нуждалась во мне.
Позволил жене справляться в одиночку с тем дерьмом, что заварил я.
Есть ли у неё повод меня не прощать? Миллион. Но я так хочу доказать, что могу быть опорой. Что я не такой уж законченный эгоист, как она думает.
И ведь я правда долго нёс на себе груз ответственности за семью, это мой первый прокол.
И сразу в яму. Просто в бездну.
— Я хочу тебя ненавидеть… Но не могу.
— Лучше ненавидь, — рассматриваю потолок, — я не вернусь к тебе, Юля. Я буду с Лизой рядом. Я хочу воспитывать нашего ребёнка, наших всех детей. Я хочу с ней просыпаться, хочу с ней засыпать. Просто с ней хочу. Понимаешь? К тебе не было чувств, я сам виноват, что дал ложную надежду. Мне жаль. Но я делаю тебе предупреждение: если ты ещё раз так близко приблизишься к моей семье, я уже не буду так вежлив с тобой.
— Ты ей также говорил?
— Что?
— Ну, Кристине. Когда она ждала от тебя предложения, а ты сказал ей, что женишься на другой. Ты ей также говорил?
— С чего ты взяла, что я собирался жениться на ней?
— Ну… вы были вместе. Разве это не повод пожениться?
— Нет, — горько усмехаюсь. У нас, у мужчин, всё иначе устроено. Мы можем находиться с одной женщиной в отношениях долгое время, но щелчка не происходит. И ты не можешь сам себе ответить, почему, но понимаешь где-то глубоко внутри, что она не та.
С Лизой случился этот щелчок почти сразу. Сразу захотел себе. Сразу увидел в ней и жену, и мать моих детей, и ту, с которой хочу навсегда.
И ни с кем больше не было никогда в жизни этого щелчка.
И не будет.
— Почему?
Она выглядит сейчас так наивно и расстроенно. А я понимаю, что какие-то вещи ей объяснить не смогу. Она сама потом поймёт, когда станет старше и мудрее.
— Потому что не любил.
— А жену любишь?
— Люблю.
Она отталкивается ладонями от подоконника, отходит от меня подальше, а потом всё же бросает напоследок:
— Я больше вас не потревожу. Но искренне тебе желаю, чтобы твоя жена никогда не приняла тебя обратно. Пусть это будет уроком, что играть с чувствами других низко и подло.
Она уходит, а у меня внутри всё застывает, словно все органы коркой льда покрываются.
Она произносит вслух тот самый, глубинный страх. Потому что Лиза и правда может не принять меня обратно. И имеет на это полное право.
Глава 26. Лиза
Спустя 3 месяца
Боль. Она такая раскалённая и всепоглощающая. Она не приходит волнами, как в прошлые разы, а живёт во мне постоянным, неровным гулом. Каждая новая схватка — это не просто спазм, это кто-то безжалостный, кто выворачивает меня наизнанку. Я впиваюсь пальцами в холодный металл поручней, пытаюсь дышать, как учили на курсах, и как я делала все три прошлых раза, но воздух не идёт дальше горла, застревая комом паники.
Это не так. Это совсем не так, как было с Полиной и мальчишками. Тогда была работа, тяжёлая, но осмысленная. Сейчас — чистый животный ужас. Я тону. Я разваливаюсь на части, и никто не видит. Кругом белые стены, белые халаты, и я одна в центре этого стерильного ада.
Ещё один виток боли, заставляющий моё тело выгнуться дугой. Крик вырывается сам, прежде чем я успеваю его осознать.
— Паша! — хриплю я, и голос мой чужд мне. — Где Паша? Позовите его! Пусть зайдёт! Мне нужно, чтобы он был здесь!
Акушерка, женщина с усталым, но добрым лицом, поправляет капельницу.
— Лизавета Сергеевна, успокойтесь, старайтесь дышать. Партнёрских родов у вас не оформлено, мужа мы пустить не можем.
— Он не муж! — выдёргиваю руку, хватая её за запястье. Мне плевать на достоинство, на гордость. Сейчас во мне остался только древний, первобытный страх. — Он бывший. Понимаете? Но я не могу… Мне так тяжело одней. Пожалуйста!