Только тогда я позволяю себе выдохнуть. И заплакать. Не от жалости к себе, а от дикой, всепоглощающей ярости, которая вырывается наружу жгучими, солеными слезами.
Ступеньки скрипят. На кухню робко входит Полина. Ее глаза огромные от страха и слез.
— Мама?.. Вы с папой теперь ненавидите друг друга?
Я опускаю нож, вытираю лицо тыльной стороной ладони и открываю ей объятия. Она прибегает и прижимается ко мне, вся напряженная.
— Нет, детка. Мы не ненавидим друг друга. Мы… сильно обидели друг друга. И сейчас нам очень больно. И поэтому мы злимся. Но мы оба любим тебя и мальчиков. И этого малыша, — я глажу живот. — Просто иногда любви недостаточно, чтобы жить вместе. Понимаешь?
Она молча кивает, уткнувшись лицом мне в грудь.
— Он правда не вернется?
Я закрываю глаза, чувствуя, как по моей душе снова ползет трещина. Но на этот раз я не даю ей разломить меня надвое.
— Нет, солнышко. Не вернется. Но он всегда будет твоим папой. И мы постараемся быть для вас хорошими родителями. Просто… отдельно.
И произнося это вслух, я понимаю, что это и есть та самая правда, которую я так долго искала. Горькая, неудобная, болезненная. Но единственно верная.
Не «поженимся». Не «вернемся».
А «отдельно».
Глава 7. Лиза
Кирилл спускается по лестнице неспешно, его шаги глухо отдаются в тишине нашего, вдруг ставшего таким чужим, дома. Он ловит мой взгляд и замирает на полпути, опираясь лбом о прохладное дерево перил. Взгляд его мечется куда-то наверх, в сторону комнат, и тогда он, понижая голос до шепота, бросает в пространство:
— Я слышал, что приходил отец, ма.
Этот шепот кажется таким конспиративным, таким неестественным для нашего всегда шумного жилища, что у меня внутри все сжимается в холодный комок.
— Мам, — продолжает он, и в его голосе звучит неподдельная, почти взрослая серьезность. — Я на твоей стороне. И Матвей тоже. Но… — Сын нервно закусывает губу, и я буквально физически ощущаю, как он подбирает слова, которые должны ранить как можно меньше. Они все равно ранят. — Мы очень хотим поехать с папой на горнолыжку. Я так давно мечтаю встать на сноуборд.
Мои собственные, припасенные на такой случай аргументы, что я тоже могу их свозить, что мы как-нибудь съездим, рассыпаются в прах, даже не сформировавшись в слова.
Какой в них смысл?
Во-первых, я ненавижу зимние виды спорта всем сердцем, это его территория, территория их отца.
А во-вторых… Я кладу руку на едва округлившийся, но уже такой требовательный живот. Любое движение дается мне с трудом, каждый шаг отзывается тянущей тяжестью внизу живота. Этот крошечный человечек внутри уже вовсю давит на диафрагму, заставляя меня ловить воздух короткими, прерывистыми глотками. Мне просто хочется лежать и не двигаться, зарывшись в одеяло, как в кокон.
Я не могу и не хочу запрещать им видеться с отцом. Но мысль о том, что она будет там, наблюдать, как мои дети учатся кататься, смеяться с ними за одним столом, обжигает изнутри едкой кислотой. Хотя… Теперь-то я даже не знаю, будет ли она там. После того, с чем пришел Паша.
— Мне, кстати, Юля тоже не нравится, — сын почему-то продолжает шептать. И когда он вновь бросает взгляд наверх, я понимаю, что он говорит тихо, чтобы не услышал Матвей, — А Матвею норм. Она нас зайчками называет, — Кирилл кривится, и его передергивает от искреннего отвращения. — Это просто бесит.
Я внимательно слушаю его, киваю, но внутри поднимается черная, стыдная волна: мне хочется, чтобы он просто заткнулся. Чтобы это всё прекратилось. Сейчас. Сию же секунду.
— Я не против, что вы поедете с отцом, — выдыхаю я, и это чистая правда. Мне отчаянно нужна передышка от этого хаоса, от их энергии, от постоянных вопросов. — И мне самой нужен отдых от вас, — признаюсь с горькой прямотой. — Но прежде, исправь двойку по физике. И я не шучу, Кирилл. Ты скатился по учебе так, что скоро дна не видно будет. То, что у нас в семье… разлад, — я с трудом выдавливаю это слово, — Не повод забивать на будущее. Пострадал, и хватит.
— Я и не страдаю, мам, — он пожимает плечами с такой обидной, подростковой небрежностью, что мне хочется его встряхнуть. — Может, ты не замечаешь, а я сразу понял, что у папы кто-то есть.
Воздух застревает у меня в горле. Весь шум мира глохнет, оставляя лишь оглушительный звон в ушах. Сердце замирает, а потом обрушивается вниз с тяжелым, болезненным толчком.
— И… не сказал мне? — звук моего собственного голоса кажется доносящимся из-под толщи воды.
— А какой смысл? — он коротко хмыкает, и в этом звуке вся его юношеская, циничная «мудрость». — Дети во взрослых разборках всегда остаются крайними. Так я бы нажил себе врага в лице отца. Ведь вскрыл бы его тайну, — он язвительно подчеркивает последнее слово, рисуя в воздухе предательские кавычки.