Я могла бы сказать, что таких женщин в сильных родах немало. Могла бы осторожно уточнить, не перепутал ли он. Но Руми не говорил как ребёнок, который повторяет слух. Он вспоминал. И от этого в комнате стало тесно.

— Где ты видел Мариса?

Мальчик вошёл на шаг, потом остановился, будто вспомнил, что по ночам нельзя заходить к взрослым без разрешения. Я пододвинула к нему табурет.

— Сядь.

— Нэйт скажет, что я болтун.

— Нэйт иногда говорит так, когда боится за вас.

Руми подумал, нахмурился и всё-таки сел. Ноги у него не доставали до пола. Он положил Клыка на колени и стал водить пальцем по треснутой деревянной спине.

— Мариса привезли не как нас. Обычно ворота открывают, наставники записывают, потом дают серую куртку. А его привезли ночью. Я тогда не спал, потому что Клык потерял лапу, и я искал щепку, чтобы сделать новую. Вышел к кухне, а у ворот стояла повозка. Маленькая. Чистая. С занавесками.

— Ты видел Эвену?

— Она вышла сама. Рык держал фонарь. Марис плакал, но не громко. Так… — Руми втянул воздух и зажал рот ладонью, показывая. — Ему сказали, что если будет шуметь, его мать больше не увидит писем.

Я заставила себя не перебивать. Детские воспоминания часто идут не прямой дорогой: обломками, картинками, запахами, отдельными словами. Если начать задавать вопросы слишком быстро, можно разрушить то, что ребёнок с трудом достаёт изнутри.

— Сколько ему было? — спросила я.

— Маленький. Но не как Мил. Чуть выше Саи. Он был в красивой куртке. Не серой. С зелёными пуговицами. Госпожа сказала, что его нужно держать отдельно, пока он не поймёт своё место.

— Она сказала это при тебе?

— Я был за бочками. Меня не видели.

Он замолчал и вдруг посмотрел на дверь.

— Нельзя Нэйту говорить, что я опять прятался за бочками. Он злится.

— Не скажу. Но почему Мариса держали отдельно?

Руми пожал плечами, но пальцы на Клыке стали двигаться быстрее.

— Он не хотел есть. Не хотел надевать серую куртку. Всё говорил, что он Роут и его мать придёт. Рык смеялся. Потом Мариса увели к старой угольной яме. Там раньше держали сломанные колья. После этого он стал молчать.

Угольная яма.

Я записала это на полях чистого листа. Рука вывела слова криво: усталость, боль в боку, ночь без сна и новые имена делали пальцы непослушными. Но я всё равно записала. Если я не запишу, кто-то потом скажет, что ребёнку приснилось. Что Руми спутал. Что бывшая жена альфы использовала детские страхи для мести.

— Где Марис сейчас?

Руми поднял на меня глаза.

— Его нет.

Сердце неприятно ударило о рёбра.

— Что значит “нет”?

— Его забрали до той ночи, когда приехали вы. За два дня. Не тени. Люди. Те, что с белыми перьями на плащах.

Род Роут носил белое перо на дорожных застёжках. Я видела его сегодня на людях Эвены.

— Он ушёл сам?

Руми покачал головой.

— Нэйт хотел спросить Варра, но Рык сказал, что Мариса перевели. А если Нэйт будет лезть, его тоже переведут туда, где даже имён не оставляют.

Я закрыла книгу.

Свеча трещала на столе. За стеной сторожки застава спала тревожно: где-то кашлянул ребёнок, скрипнула доска у барака, в ночном дозоре тихо звякнули кольца. После всего, что мы нашли, мир не стал громче. Он, наоборот, как будто затаился, ожидая, что я сделаю с этой правдой.

— Руми, — сказала я, — об этом пока никому. Даже Нэйту.

Он испугался сразу.

— Я не предатель.

— Я знаю. Именно поэтому прошу молчать до утра. Если Эвена узнает, что ты видел повозку, она ударит по тебе или по тем, кто рядом с тобой. Мне нужно сначала понять, кому можно показать запись.

— А вам можно?

Вопрос был простым и таким честным, что я не смогла ответить быстро.

— Я стараюсь сделать так, чтобы мне можно было верить.

Руми изучал меня несколько секунд. Потом протянул Клыка.

— Подержите.

— Зачем?

— Чтобы он знал, что вы не врёте.

Я взяла деревянного волка. Он был тёплым от детских рук, шершавым, с неровным ремешком на боку. Руми смотрел не на меня, а на игрушку, словно именно она должна была принять решение.

— Я не отдам Мариса белым рукам, если найду его, — сказала я.

Мальчик кивнул. Забрал Клыка обратно и вдруг спросил:

— А если белые руки придут за Нэйтом?

— Почему за Нэйтом?

— Потому что он всё время стоит впереди.

На это у меня не нашлось красивого ответа. Да и не нужны они были Руми.

— Тогда мы должны сделать так, чтобы он не стоял один.

Он осторожно слез с табурета.

— Я скажу Ильме. Не всё. Только что не один.

— Скажи.