Проходит час, прежде чем я понимаю, что наконец-то остыл; девчонке лучше не попадаться мне на глаза, но вместе с тем меня подмывало посмотреть, что она делает: будь я на её месте, то сидел бы в уголке и ревел в три ручья. Включаю приставку и пытаюсь отвлечься игрой, но не выдерживаю и двадцати минут наедине со своей больной головой и как маньяк спускаюсь вниз, чтобы проверить Варю.

Её дверь поддаётся легко и бесшумно; в комнате царит полумрак, потому что здесь не было окон — даже верхний свет не включен — и я вижу её силуэт за письменным столом. Все те пакеты с вещами, что я вчера свалил кучей на её кровати, сейчас стояли аккуратной линией возле шкафа — пустые, насколько я видел — а подаренный мною телефон валялся на кровати.

Кажется, мои подарки её не впечатлили.

Варя по-прежнему сидела в той одежде, в которой я её привёз — полинялые светлые джинсы и бледно-розовая рубашка поверх белой футболки — будто она не один год носила эти вещи, хотя так, скорее всего, и было. Она склонилась над чем-то за столом, и только свет настольной лампы помог понять, чем она занята.

Она рисовала свою картину.

Тихо, насколько могу, приоткрываю дверь и просачиваюсь внутрь; Варя не слышит ничего вокруг, погружённая в работу, и я чувствую злость, потому начинаю завидовать: у меня среди всех качеств отсутствовало не только терпение, но и усидчивость. Всё, чем я мог заниматься длительное время — это бухать в каком-нибудь клубе — и лучше всего без компании. Подхожу ближе и становлюсь точно за спиной девушки; она сейчас такая расслабленная, открытая и спокойная, что я просто стою, как дебил, и наблюдаю за её работой. Я вижу, как бьётся жилка на её вытянутой шее — ровно и спокойно — и подавляю желание вытянуть руку и провести по ней кончиками пальцев. Внезапно чувствую её запах, который не слышал раньше — тонкий и нежный, цветочный — но это точно были не духи. Это был её личный запах — запах пионов — который мешал нормально думать.

Пока она рисовала, не замечая ничего вокруг, я слушал тишину и вдыхал её аромат и понимал, что успокаиваюсь; во мне затухали злость и раздражение, и не было желания орать или ломать мебель. Сам не замечаю, как наклоняюсь ближе, практически уткнувшись лицом в её волосы, и это было ошибкой. Видимо, почувствовав моё дыхание на своей макушке, девчонка оборачивается и испуганно отпрыгивает в угол. Я вижу неподдельный страх в её глазах — наверно думает «Что этот придурок задумал теперь?» — и моя злость снова возвращается. Я зол постоянно — по разным причинам — и мне не принципиально, кто станет её получателем.

— Тебя не учили стучаться? — недовольно рычит, но я вижу, что ей страшно.

— Я у себя дома, — роняю с ленивой усмешкой. — И могу ходить там, где захочу.

— Не всё можно оправдать своей территорией. Как насчёт личного пространства? Или тебя не учили правилам поведения?

Хмыкаю. Она просто не знает, что моим родителям в основном не было никакого дела до того, что я умею или нет — они были заняты собой.

— Я вижу, что наша последняя беседа тебя ничему не научила. — Варя замирает, и я вижу, что она на самом деле помнит, но упрямится. — И на будущее запомни: делать то, что меня просят не делать — квинтэссенция[2] моей жизни, детка.

Она дёргается, услышав своё прозвище, и я замечаю румянец на её щеках; подхожу чуть ближе, потому что, как бы она ни храбрилась, я знаю, что она боится, а мне нравится чувствовать свою власть над ней. Провожу указательным пальцем вдоль её щеки, а Варя вжимается в угол на максимально возможную глубину, и на её лице остаются только глаза.

Ухмыляюсь и выхожу из комнаты: думаю, теперь она поняла, куда попала.

За моей спиной громко хлопает дверь и щёлкает замок; качаю головой, потому что у меня есть ключи от её комнаты, и если я захочу к ней попасть — дверь меня не остановит. Перед тем, как снова вернуться в свою комнату, заворачиваю в кухню; в столовой сидит мать в компании Виктора — своего троюродного брата — и я тут же озираюсь в поисках Эвелины, но её, к счастью, не вижу.

— Привет, племянник! — замечает меня дядя и дружелюбно улыбается. — Как дела? Уже получил своего первого аккомоданта?

Морщусь. Об этом в наших кругах говорить не любят, но иногда с аккомодантами обращаются довольно жестоко — в тысячу раз хуже, чем я с Варей. Лично я даже думать не хочу о том, как не повезло девушке, которая попала в семью Клима — этот не будет церемониться, ибо наглухо отбитый.

Надеюсь, ему попадётся девочка со стальным стержнем вместо сердца.

В нашем обществе гнилые законы — это даже я понимаю — и иногда хотелось, чтоб что-нибудь шарахнуло и стёрло нахрен с лица земли всю эту грязь, которая заражает людей. Со мной уже всё и так ясно — меня не переделать — но иногда я ловил себя на мысли, что не хочу такого для других.

Правда, после я убеждал себя, что меня всё это дерьмо не касается — в этой жизни каждый сам за себя.