С тех пор минуло почти три долгих трудных года, и болезненные чувства поселились в душе вновь. Тоска острыми когтями раздирает сердце, а страх тугим металлическим обручем стягивает грудь. Я боюсь реакции Кайсарова. Боюсь того, что он может предпринять. Ведь знание о том, что он отец Амелии, наделяет его определенной властью.

Властью, которую он может использовать против меня.

Честно? Раньше мне казалось, что я знаю Булата. Черты его характера, уязвимые места, особенности психики... Но теперь, после недавнего скандала на моей кухне, я так больше не думаю.

Мужчина, который сегодня стоял передо мной и испепелял кожу чистым концентрированным гневом, не имел ничего общего с озорным мальчишкой из детства. В нем почти не осталось знакомых деталей. Ну, кроме внешней оболочки, разумеется.

Шальное бунтарство в некогда теплом взгляде сменилось холодной суровостью. Улыбка, которая в прежние времена за секунды поднимала мое настроение, превратилась в хищный оскал. Трепетное дружеское участие трансформировалось в бездушный обличительный тон.

Булат смотрел на меня с таким разочарованием, с такой неприкрытой жгучей ненавистью, что кровь в моих жилах сворачивалась и превращалась в мутную пульсирующую пену. Он винил меня в том, что тогда, много лет назад, я ничего ему не сказала, что предпочла сохранить в тайне беременность, что уехала без объяснений…

Но сможет ли он когда-нибудь понять мои мотивы? Сумеет ли прочувствовать боль, которую испытала я, увидев его полуголого в обнимку с Глорией?

Вряд ли.

Мы с ним по разные стороны баррикад. Всегда были и всегда будем. Булат никогда не страдал от безответной влюбленности, никогда не ощущал себя задвинутым на второй план. Он по натуре победитель. Первый во всем. Уверена, за всю жизнь ни одна женщина не сказала ему «нет».

Я же совсем другое дело. Мои чувства к нему годами коптились в душе, но так и не нашли отклика. Все, что я получила взамен, – это одну ночь, которую он сразу же забыл. И на этом история наших взаимоотношений трагично закончилась.

Конечно, я бы могла соврать Булату. Могла бы сказать, что Амелия не от него и тем самым поставить точку в нашем неприятном разговоре гораздо раньше. Однако что-то внутри – вибрирующее, яростное, комом вставшее поперек горла – помешало мне породить новую ложь.

Совесть? Страх? Нелепая надежда на то, что мои слова что-то изменят?..

Все же у недоговоренной правды и намеренного обмана есть огромная разница. И эту черту, как показала жизнь, мне не под силу пересечь.

Теперь истина обнажена и беззащитна. Кайсаров знает. Все козыри у него на руках, и я безумно страшусь его следующего хода. А что, если он возненавидит меня за то, что я столько лет скрывала от него дочь? Не просто в моменте всколыхнувшихся эмоций, а по-настоящему? Что, если захочет отомстить? Или, того хуже, наказать за содеянное?

В сотый раз за ночь переворачиваюсь с боку на бок и, подложив ладонь под щеку, устремляю взгляд в окно, за которым потихоньку брезжит бледный молодой рассвет. Через пару часов мне вставать и садиться за написание статьи, а я чувствую себя так, будто мне в грудь кислотой плеснули. Внутри щиплет, нещадно жжет и поднывает.

Внезапно глухой стук в дверь обрывает мое размеренное дыхание. Резко сажусь на постели и, похолодев от ужаса, прислушиваюсь. Стук повторяется. Только на этот раз – чуть громче и требовательнее.

Судорожно просовываю ступни в стоящие подле кровати тапочки и торопливо семеню в коридор. Припадаю лицом к глазку – и весь кислород мгновенно исчезает из комнаты.

Потому что по ту сторону двери стоит Булат.

Отпрянув назад, прижимаю трясущиеся руки к груди и изо всех сил стараюсь унять разошедшееся сердце. Зачем он снова пришел? Чего хочет?

Кайсаров опять охаживает дверь кулаком, грозя разбудить Амелию, и я наконец хватаюсь за замок, прокручивая вертушок вправо. Бесполезно стоять здесь и перебирать в голове вопросы. Пока не открою, ответов все равно не будет.

– Булат? – полушепотом произношу я, приоткрывая дверь. – Что ты тут делаешь?

– Мы не договорили, – отвечает со вздохом.

Выглядит уставшим. В той же одежде, в которой ушел от меня накануне вечером. Веки тяжелые и как будто немного припухли. Белая поверхность глазных яблок прокрыта бледно-красной сетью лопнувших сосудов.

– Ты не выспался? – интересуюсь я, окинув его беглым взглядом.

– Я не спал.

– Почему?

– Потому что, блядь! – огрызается раздраженно.

А затем проводит рукой по лицу, будто силясь стряхнуть навалившееся утомление, и продолжает:

– Выйди в подъезд.

– Зачем?

– Затем что я прошу, – цедит сердито. – Или ребенка хочешь разбудить?

Я сглатываю, понимая, что выбора у меня, в сущности, нет. На сей раз Булат не уйдет до тех пор, пока не получит все, что хочет.