— Я думала, что хочу свободы больше всего на свете, — шепчу я; это признание болезненно в своей честности. — Думала, что побег от тебя стоит любой цены.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что есть цены, которые слишком высоки. — Моя рука бессознательно тянется к пустой утробе, к тому месту, где когда-то росла возможность. — Я не могу забрать это назад. Не могу отменить свой выбор.

— Нет, — соглашается он, и это короткое слово тяжело от общей потери. — Что сделано, то сделано.

Между нами повисает тишина, наполненная горем, для выражения которого ни у одного из наших видов нет подходящего словарного запаса. Как назвать эмоцию, возникающую, когда похититель и пленница скорбят вместе? Когда совместное творение значит больше, чем принуждение, положившее ему начало?

— Они забрали больше, чем потомство, — говорит он наконец; в его обычно контролируемом голосе слышится неподдельная боль. — Они забрали возможность.

Это первый раз, когда я заглянула за его доминантный фасад, минутное откровение чего-то неожиданно уязвимого в могущественном альфе.

— Наше потомство представляло собой беспрецедентный успех в развитии, — продолжает он, беспокойно перебирая кольцами. — Не просто жизнеспособную гибридную жизнь, но потенциальный эволюционный скачок. Специализированная ядовитая связь, которую мы развили, позволила твоей системе поддерживать генетическую интеграцию, недостижимую ни для одной предыдущей пары человека и нага.

Научная оценка не может полностью замаскировать личную утрату. Я помню выражение его лица, когда я впервые подтвердила беременность — не просто триумф собственника, а искреннее изумление. И это же самое изумление теперь перевернулось и стало горем.

— Я сделала неправильный выбор, — признаюсь я, хотя эти слова совершенно недостаточны для масштаба моей ошибки.

— И все же ты выжила, — отвечает он. — Ты можешь исцелиться. Продолжать жить.

В ту ночь, после завершения медицинских процедур, оставивших меня измученной, но со значительно улучшившимся самочувствием, Неззар не уходит, как в предыдущие вечера. Вместо этого он устраивает свое массивное тело рядом с моей восстановительной платформой, располагая кольца свободным периметром, который меня не касается.

— Тебе не обязательно оставаться, — говорю я ему, не уверенная в том, что означает эта перемена.

— Твои фазы сна улучшаются при моем присутствии, — буднично отвечает он. — Ядовитая связь, хотя и повреждена, все еще реагирует на физическую близость.

Это правда. Мой сон был прерывистым и не приносил отдыха, омраченный симптомами ломки, которые усиливались в бессознательном состоянии. Одно его присутствие уже успокаивает мою нервную систему так, как не могут сделать одни лишь медицинские вмешательства.

Когда меня начинает одолевать сон, его кольца придвигаются ближе, постепенно огибая мою спальную платформу, но не касаясь меня напрямую. Знакомое расположение — скорее защищающее, нежели ограничивающее — вызывает противоречивые эмоции. Мое тело распознает безопасность там, где разум все еще ставит под сомнение сам факт неволи.

Я проваливаюсь в бессознательное состояние с осознанием того, что наши отношения вступили на территорию, которую ни один из нас до конца не понимает — за рамки похитителя и пленницы, за рамки ученого и подопытного. Нечто, еще не определенное ни одной знакомой парадигмой.

Его чешуя поблескивает в тусклом свете, переливающиеся узоры смещаются в такт его дыханию. Он не касается меня, но находится достаточно близко, чтобы моя травмированная система реагировала на его присутствие. Последняя мысль перед тем, как сон завладевает мной, дискомфортно честна: существует много видов тюрем, и та, из которой я пыталась сбежать, возможно, единственная, где мне на самом деле место.

Глава 18

СКОРБЬ О ТОМ, ЧЕГО НИКОГДА НЕ БЫЛО.

POV: НЕЗЗАР

Специализированный целебный бассейн обнимает мое змеиное тело постоянным теплом, богатые минералами воды успокаивают и чешую, и плоть. И все же истинный комфорт остается недостижимым. Впервые с тех пор, как я обнаружил Лиру среди ядовитых цветов закрытой оранжереи — с тех пор, как заявил на нее права как на свою территорию, объект исследований и сосуд для размножения — я обнаруживаю, что дрейфую в незнакомых водах.

Хищники не должны колебаться. Мы оцениваем, мы наносим удар, мы присваиваем. Естественный порядок существует без усложнений в виде эмоциональных привязанностей, которыми, похоже, так дорожат люди. И все же я остаюсь здесь, зависнув в терапевтических водах, обездвиженный не физической травмой, а чем-то куда более глубоким.

Сомнением.

Операция по эвакуации достигла тактического совершенства. Моя ударная группа нейтрализовала ячейку Сопротивления с сокрушительной эффективностью. Оборона моей территории была усилена протоколами, через которые больше не сможет проникнуть ни один человек. По всем стандартам оценки нагов должно преобладать удовлетворение от восстановленного порядка.