тогда плакала – в туалете, сидя на полу, обхватив колени. И клялась:

привыкну. Научусь. Стану профессионалом.

Не привыкла.

Двадцать восемь лет. Три командировки. Сто двенадцать спасённых. И

каждая потеря – как первая. Каждая – бьёт. В то место, которое я

заколотила. Которое залила бетоном. Которое считала мёртвым. Оно – не

мёртвое. Оно – контуженное. Оглушённое. Но – живое. И каждая прямая

линия – каждый тихий выдох, каждые закрытые глаза, каждый раз, когда я

отпускаю чужую руку и она падает на стол мёртвым весом – это место

внутри меня вздрагивает. И болит. И не перестаёт.

Второй – старик. Тот самый, с кашлем. Пулевое в живот. Аорта. Я знала

– с первой секунды. Знала – безнадёжно. Но всё равно – пыталась.

Потому что врач – пытается. Всегда. Даже когда знает. Особенно —

когда знает. Потому что «не пытаться» – значит сдаться. А я – не

сдаюсь.

Две минуты. Он – ушёл. И его рука – сухая, старая, с узловатыми

пальцами – выпала из моей. И упала. На стол. На бетон. На мою войну,

которая не была моей – но стала.

Двоих – спасла. Мужчина с бедром. Женщина – Хеда – с осколком. Они

– будут жить. Потому что я – успела. Потому что мои руки – нашли.

Зажали. Зашили. Забинтовали. Потому что я – функция. Которая работает.

Даже когда всё – рушится.

Особенно – когда всё рушится.

Я вышла из подвала. Медленно. На ватных ногах, которые не чувствовали

пола. Руки – в крови. Лицо – в крови. Футболка – пропитана. Чужая

кровь – как вторая кожа. Как крещение. Как всё, что случалось со мной

в этом доме – через кровь.

Двор.

Ночь. Тёмная. Без луны. Горы – чёрные на чёрном. Звёзды – яркие,

колючие, равнодушные. Им – плевать. Звёздам – всегда плевать. Они

горели, когда отец Алихана падал у ворот. Горели, когда Хусейн наступил

на мину. Горели – когда мальчишка семнадцати лет перестал дышать на

моём столе. Звёзды – работают. Как я. Без перерыва. Без эмоций. Без

«спасибо» и «прости».

Двор – вымыт. Кто-то – пока я оперировала – убрал тела, смыл

кровь, поднял столы. Быстро. Молча. Как стирают следы. Как мир —

стирает. Утром – бойня. Ночью – чистые камни. Как будто ничего не

было. Как будто одиннадцать человек – не умерли здесь, на этих камнях,

среди лепёшек и свадебных лент.

Но запах – остался. Тот самый. Сладковатый. Приторный. Запах, который

не смывается. Который въедается – в камни, в стены, в лёгкие. Который

я буду нюхать каждый раз, проходя через этот двор. До конца. Сколько бы

«конца» ни было.

Я села на крыльцо. На ступеньку. Ту самую, по которой шла в первую ночь

– в армейских ботинках, заляпанных чужой кровью. Тогда – чужой.

Теперь – ничья. Потому что кровь на мне – была слишком многих.

Смешалась. Стала – общей. Как всё в этом доме. Как боль. Как жизнь.

Как смерть.

Я сидела и смотрела на звёзды. И мои руки – тряслись. Как всегда. Как

после каждой операции. Мелкая дрожь, которая не унимается. Адреналин,

который не находит выхода. Тело, которое всё ещё работает – хотя мозг

уже сказал «стоп».

Сигарет – не было. Я выкурила последнюю – утром. До бойни. До —

всего.

Мне было холодно. Горная ночь – безжалостная. Без куртки – той, его,

которую я вернула – без одеяла, без стен. Холод забирался под мокрую

футболку, под кожу, под рёбра. До костей. До того места, где жила

усталость – старая, глубокая, костная.

Я не двигалась. Не шла в комнату. Не ложилась. Сидела – и не могла

встать. Потому что тело – отказало. Не ноги – всё тело. Как

аккумулятор, который разрядился до нуля. Как сердце, которое пропустило

слишком много ударов.

Есть предел. У всего – есть предел. У стали, у бетона, у человеческого

тела. У меня – был сегодня. Шесть часов – на ногах. Четверо тяжёлых.

Два тела, которые я закрыла простынями. Мальчишка – с открытыми

глазами, которые я не смогла закрыть, потому что руки – не слушались,

и медсестры не было, и некому было помочь, и я стояла над ним – одна,

в подвале, с лампой на удлинителе – и не могла. Закрыть. Глаза.

Мёртвому. Мальчику.

В итоге – закрыла. Двумя пальцами. Как учили. Аккуратно.

Профессионально. И его веки под моими пальцами были – тёплые. Ещё

тёплые. Потому что тело не знает, что мёртвое. Тело – помнит тепло.

Некоторое время. Минуты. Иногда – часы. Фантомное тепло. Как фантомная

боль. Как всё фантомное – в моей жизни.

Его тёплые веки – под моими пальцами. Я буду помнить. Как помню все

лица. Как помню все руки. Как помню – Андрея.

Сто двенадцать спасённых. Плюс Алихан. Плюс Тимур. Плюс двое сегодня.

Минус мальчишка. Минус старик. Минус двое на базе. Минус Андрей.

Арифметика. Та самая. Его арифметика – красные кнопки на карте. Моя