За то, что была – живой. В мире, где всё – умирало.

Я развернулся. Ушёл. Поднялся наверх. Зашёл в комнату Марьям.

Она сидела на полу. У кровати, на которой лежал Ваха – накрытый

простынёй, неподвижный, тихий. Марьям – держала его руку. Из-под

простыни. И не плакала. Не кричала. Сидела – с открытыми глазами, в

залитом кровью платье, с хной на запястьях – и молчала.

Молчание – страшнее крика. Я знал. Я молчал – после смерти отца. Три

дня. И это молчание – было чёрным. Плотным. Как бетон, которым я потом

залил всё живое.

Я сел рядом. На пол. Рядом с ней. Не напротив – рядом. Плечо к плечу.

Не сказал ни слова. Потому что слов – не было. Ни в одном языке. Ни на

одном наречии. Ни в одной молитве. Что скажешь девочке, чей отец мёртв?

Чья свадьба – кладбище? Чей муж – мужчина, который привёл её в этот

дом, в эту крепость, на эту войну, и не уберёг? Что скажешь – когда ты

и есть причина?

Потому что я – причина. Хасан бил – по мне. Ваха – погиб, потому

что стоял рядом со мной. Марьям – осиротела, потому что её отец —

был моим союзником. Цепочка. Звено к звену. Как всегда. Как с Мурадом.

Как – со всеми.

Каждый, кто стоит рядом со мной, – мишень. Каждый, кого я подпускаю,

– в опасности. Каждый – рискует. Получить пулю. Получить мешок на

пороге. Получить – смерть. Мою смерть, которая промахивается мимо меня

– и попадает в тех, кто рядом.

Как с отцом. Как с братьями. Как с матерью, которая не выдержала – не

пуль, а тишины после пуль.

Как – будет с ней. С доктором. С Людмилой. Если я подпущу. Если

позволю. Если – не остановлюсь.

Пуля – могла. Сегодня. Во дворе. Шальная. Случайная. И она бы лежала

– рядом с Вахой, рядом с мальчишкой, рядом с поваром. Двенадцатая. С

моим именем на пуле, которая не моя – но моя. Потому что моя война.

Мой дом. Мой выбор.

Просто – сел. И был – рядом.

Как она – была рядом с Тимуром. Как была рядом с Заремой. Как была

рядом – со всеми, кому было больно.

Я – учился. У неё. У женщины, которую похитил. У пленницы, которая

оказалась – сильнее тюремщика.

Быть рядом.

Просто – быть.

Марьям положила голову мне на плечо. Тяжёлую. Мокрую от слёз, которые

текли без звука. И я – позволил. Не обнял. Не погладил. Не сказал —

«всё будет хорошо». Потому что не будет.

Но – позволил. Ей – голову на моё плечо.

И это – было всё, что я мог.

Для неё. Для Марьям. Для девочки, чей мир – кончился. Сегодня. На её

собственной свадьбе.

Мы сидели на полу. Рядом с мёртвым. В залитом кровью доме. И за стеной

– внизу, в подвале – она работала. Шов за швом. Стежок за стежком.

Спасая тех, кого я не уберёг.

Два этажа между нами. Бетон. Камень. Тела. Война.

И одно слово – «спасибо» – которое прожигало мне грудь изнутри.

Как уголь. Как клеймо. Как начало.

Начало – чего? Я не знал. Не мог – назвать. Не мог – облечь в

слова. Но чувствовал – позвоночником, рёбрами, тем местом, где она

вернула мне пульс: что-то началось. Что-то, что нельзя остановить. Как

кровотечение, которое не тампонируешь. Как лавину, которая пошла. Как

трещину во льду – которая ещё секунду назад держала, а теперь – нет.

Одиннадцать мёртвых. Альянс – рухнул. Жена – сломана. Враг – жив.

Война – впереди.

И я – сижу на полу. Рядом с Марьям. С автоматом на коленях. С

привкусом доктора на губах. С «спасибо» – на языке.

Живой и мёртвый. Муж и чужак. Волк и мальчишка. Командир и человек,

который впервые в жизни – не знает, что делать.

Мать говорила во сне: «Положи, Алихан».

Я – не мог положить.

Но начинал – понимать: может быть, «положить» – это не слабость.

Может быть, «положить» – это единственная сила, которой у меня никогда

не было.

Сила – отпустить мёртвых.

И – взять за руку живых.

Глава 19

Людмила

Шесть часов.

Четверо тяжёлых. Двоих – спасла. Двоих – нет.

Первый из тех, кого не спасла – мальчишка. Семнадцать лет. Осколок в

печени – глубоко, центрально, в паренхиме. Не с краю, как у Алихана. В

самой толще. Я пыталась. Сорок минут. Руки – внутри него. Скользкие.

Горячие. Красные. Искала сосуд, который разорван. Нашла. Пережала.

Поздно. Слишком много крови. Слишком мало времени. Слишком – всё.

Он умер на моём столе. Тихо. Без крика. Просто – перестал дышать. И

линия – невидимая, та, которую я чувствовала пальцами в его ране, —

стала прямой. Как после Андрея. Как всегда. Прямая линия – самая

жестокая форма. Без изгибов. Без пульса. Без жизни.

Мне было семнадцать, когда я впервые увидела, как умирает человек. В

больнице. На практике. Дедушка. Рак. Тихо, медленно, как гаснет свеча. Я