единственный врач на сто километров. Отпусти. Или я сломаю тебе руку.

Он отпустил.

Я побежала. Вниз – по лестнице, через коридор, через дверь, которая

была распахнута – не заперта, впервые – распахнута. На волю. На

войну. На – всё.

Двор.

Ад.

Столы – перевёрнуты. Еда – на земле, в крови. Барашек – целый,

зажаренный, на вертеле, который упал и катился по камням. Тарелки —

разбиты. Стулья – как баррикады. Люди – на земле. Некоторые —

бежали. Некоторые – лежали. Некоторые – не двигались.

Кровь – на камнях. На лепёшках. На белом платье Марьям, которая стояла

– стояла, не лежала – посреди двора, в разорванном шёлке, с красными

пятнами на золоте, и кричала. Не от боли – от ужаса. Рядом – тело.

Мужское. Старое. Ваха.

Её отец. Ваха Эльмурзаев. Лежал – лицом вниз. Затылок – разворочен.

Снайпер. Мгновенная смерть. Он не успел – ничего. Не успел – упасть.

Не успел – закричать. Просто – стоял. И перестал.

Марьям держала его руку. Мёртвую. Тяжёлую. И кричала – без слов, без

смысла, одним горлом, одним нутром, звуком, от которого хотелось закрыть

уши и бежать. Её белое платье – в крови. Отцовской. Красное – на

белом. На золоте. На шёлке, о котором она мечтала. Красное – как мои

бинты. Как моя жизнь. Как всё в этом мире, где белое не выживает.

Мечта – кончилась. Свадьба – кончилась. Отец – кончился. И Марьям

– стояла на коленях, в белом платье, залитом кровью, и выла. Как

волчица. Как мать. Как каждая женщина – на каждой войне – которая

теряет.

Я хотела подойти к ней. Хотела – взять за руку. Сказать – что-то.

Что – не знаю. Нет слов для этого. Ни в одном языке. Ни в одном

учебнике.

Но рядом – раненый. С пулевым в живот. И его кровь – текла быстрее,

чем мои мысли.

Я упала на колени рядом с ним. – мужчина, пулевое в бедро,

артериальное кровотечение, жгут, быстро, руки работают, мозг считает.

Второй – осколочное в плечо, неглубокое, тампонада, повязка. Третий

– грудь, пневмоторакс, знакомый почерк, трубка, бутылка, дренаж, дыши,

солдат, дыши.

Я работала.

На коленях. В крови. В осколках стекла и свадебной посуды. Среди

перевёрнутых столов и мёртвых цветов. Среди криков и выстрелов. Среди

– всего.

Мужчина с пулевым в бедро – жгут, зажим, тампонада. Артерия – цела,

повезло. Жить будет. Второй – осколочное в плечо – мальчишка, лет

пятнадцать, смотрел на меня круглыми глазами и молчал, стиснув зубы. Я

промыла, зашила, забинтовала – привычно, быстро, на автомате. Третий

– грудь, пневмоторакс. Знакомый почерк – я уже делала это здесь, на

этой земле, в этих горах. Трубка. Бутылка с водой. Дренаж. «Дыши,

солдат. Дыши».

Четвёртый – не дожил. Старик. Пулевое в живот. Я пыталась – минуту,

две, три. Но было поздно. Аорта. Центральная. Мгновенная кровопотеря,

несовместимая с жизнью. Я отпустила его руку – и она упала на камни,

тяжёлая, как всё, что кончается.

Сто тринадцатая жизнь – не спасена. Сто четырнадцатый – на моих

руках. И я не могла – ни считать, ни думать, ни чувствовать. Только

– работать. Стежок. Бинт. Жгут. Стежок. Бинт. Жгут.

Мои руки – не дрожали. Потому что это – моё. Это – то, для чего я

создана. Не для окон и решёток. Не для яблок на подоконнике. Не для

поцелуев в кабинете. Для – этого. Для крови, которая хлещет. Для тел,

которые ломаются. Для жизней, которые уходят – и которые я держу.

Руками. Нитками. Зубами.

Пятый раненый – женщина. Хеда. Та, что держала Зарему за руку на

родах. Осколок – в бедре. Неглубоко. Я вытащила – пинцетом, тем

самым, рыбным, который стал моим талисманом. Хеда не кричала. Смотрела

на меня – и в её глазах было то же, что в глазах Петимат: «Своя». Даже

сейчас. Даже – в аду.

Стрельба стихала. Его люди – перегруппировались. Контратака. Я слышала

– команды, мат, рычание моторов. Кто-то из нападавших – отступал.

Кто-то – нет.

Я не поднимала головы. Не смотрела – кто стреляет, кто падает, кто

побеждает. Мне было – плевать. Я была там, где должна быть. На полу. В

крови. С руками по локоть в чужих ранах.

Врач. На войне. На свадьбе, которая стала войной. В доме, который был

тюрьмой и стал – полем боя. В жизни, которая была «предположительно

мёртвой» и стала – единственной настоящей. Здесь. Сейчас. На этих

камнях. В этой крови.

Сколько прошло – не знаю. Минуты. Часы. Вечность.

Когда подняла голову – тишина. Та самая. После.

Двор – как после землетрясения. Тела. Обломки. Кровь. Свадебные ленты

– в лужах, бело-красные, как бинты, которые я наматывала.

И он – стоял. Посреди всего. В чёрном – забрызганном красным.

Автомат – в руке. Лицо – то, которое я видела на крыльце в первую

ночь. Пустое. Звериное. Без дна.