из той части меня, которая не читала книг и не хранила их в подвале.

Что-то – звериное. Собственническое. Первобытное. То, что рычит:

«Моё». Без аргументов. Без логики. Без права.

Я думал: одно слово. Одно моё слово – и Маркелова переведут в подвал.

В ту часть, где бетон и лампа. И он никогда больше не положит руку ей на

плечо. Одно слово. Я мог. Имел власть. Имел людей, которые выполнят не

спрашивая.

Я не сказал.

Не потому что хороший. Потому что если трону его – она перестанет

работать. Или хуже – перестанет быть той, кем была. Той, которая

смотрит мне в глаза и говорит «нет». Той, которая не боится. Если я

заберу у неё Маркелова – она сломается. Или ожесточится. И в обоих

случаях – я потеряю то единственное, что заставляло моё мёртвое сердце

пропускать удар.

Прагматизм? Может быть. Или – что-то, чему я не знал названия и не

хотел знать.

Моё.

Она – моя. Её руки – мои. Они были внутри меня. Они держали мою

печень. Они зашивали моё тело. Она знала меня – изнутри, физически,

глубже, чем любой человек на земле. И этот – этот фельдшер с бинтом на

голове и дурацким прозвищем – сидел рядом и трогал её плечо. И она —

смеялась.

Я стоял в тени. Смотрел. И мои руки – те самые, чистые после допроса,

чистые после всего – сжимались в кулаки. Медленно. Ногти – в ладони.

Белые полумесяцы. Как у неё – когда она прятала боль.

Мы даже прятали одинаково.

Я развернулся. Ушёл. Не подошёл. Не сказал ни слова. Не приказал —

прекратить, разойтись, убрать руку. Потому что это было бы —

признание. Признание того, что мне не всё равно. А мне – не могло быть

не всё равно. Мне – не должно. Мне – запрещено. Собственным законом,

который я написал кровью и поклялся не нарушать.

Не подпускать. Никого. Никогда. Потому что каждый, кого подпускаю, —

умирает.

Ночью я не спал. Сидел в кабинете. Карта. Телефоны. Пепельница, полная

окурков. Думал – о Хасане, о складе, о кроте, о Марьям, которая спала

этажом ниже, чистая и ненужная, как свадебное платье на вешалке.

И не думал – о ней. Запрещал себе. Каждую мысль – вырезал, как

вырезают опухоль. Скальпелем. По краю. Чтобы не осталось ни клетки.

Не помогало.

Потому что мысль – не опухоль. Мысль – метастаз. Она прорастает.

Везде. В каждый угол, в каждую щель. И чем сильнее вырезаешь – тем

быстрее растёт. Её смех. Её серые глаза. Её «нет» – в лицо, без

страха, без дрожи. Её руки – маленькие, точные, в моей крови. Её «я

тебя зашила, а не присягнула». Её спина – удаляющаяся по коридору

после подвала.

Её плач за стеной.

«Людка».

Его рука – на её плече.

Я встал. Вышел из кабинета. Коридор – тёмный, тихий. Второй этаж. Её

дверь – крайняя. Закрытая. Тихо – она спала. Или не спала. Или

лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, как я – каждую ночь.

Я стоял у её двери. Не входил. Не стучал. Стоял – и ненавидел себя. За

то, что стою. За то, что пришёл. За то, что в моих руках – ещё не

остыла призрачная тяжесть мурадовой головы, а я – здесь. У двери

женщины, которую не имею права хотеть.

Хотеть. Слово – как пуля. Маленькое. Смертельное.

Я развернулся. Ушёл. Спустился на кухню. Взял яблоко – красное,

зимнее, из ящика, который привезли с последней поставкой. Поднялся

обратно.

Положил у её двери. На пол. Без записки. Без объяснений.

И ушёл.

Потому что я – Алихан Шамхаев. Глава. Волк. Человек, который

двенадцать часов назад стоял перед своими людьми с головой в мешке и

говорил о крови за кровь. Человек, который отправил Вахида сжечь

хасановский склад. Человек, у которого пустота внутри – и красные

кнопки на карте – и мальчишка с сухими глазами у могилы отца.

Этот человек – не носит яблоки к чужим дверям.

Этот человек – не стоит в темноте и не слушает, как дышит женщина за

стеной.

Этот человек – не чувствует.

Но яблоко – лежало.

Красное – на сером бетоне. Как капля крови. Как сердце, вырванное из

груди и положенное к ногам.

Единственное, что я мог ей дать – не сломав стену, не признав, не

подпустив.

Яблоко.

Больше – у волка не было.

Глава 11

Людмила

Яблоко лежало у двери.

Красное. Зимнее. С восковым блеском и маленькой вмятиной на боку – как

будто кто-то сжал слишком сильно, прежде чем положить. Без записки. Без

объяснений. Просто – яблоко. На сером бетонном полу. Как капля краски

на холсте, который забыли грунтовать.

Я стояла над ним и не поднимала.

Минуту. Две. Стояла и смотрела – как на гранату с выдернутой чекой.

Потому что это и была граната. Маленькая, красная, фруктовая граната,