буквы, как будто принтер дышал на ладан. Перехват радиоэфира.

Федеральная частота. Я читала – и слова входили в меня, как скальпель

входит в живую ткань.

«\…колонна уничтожена\… потери – семнадцать человек\… тела не

обнаружены\… капитан Вершинина Л.Д. – предположительно погибла\…

фельдшер Маркелов К.А. – предположительно погиб\… поисковая операция

прекращена в связи с\…»

Прекращена.

Я перечитала. Ещё раз. И ещё.

Прекращена.

Меня не ищут.

Никто – не ищет.

Я сидела за столом в чужом кабинете и держала в руках свой некролог.

Свою смерть – напечатанную, задокументированную, подшитую к делу.

Капитан Вершинина – предположительно погибла. Точка. Следующий пункт

повестки. Списали. Как инвентарь. Как санитарную машину, которая

сгорела. Как стакан, который разбился.

Два года службы. Три командировки. Сто двенадцать спасённых жизней. И

– «предположительно погибла». Предположительно. Даже не «точно». Даже

не удосужились убедиться.

Мир – забыл.

Я смотрела в листок – и буквы расплывались, и бумага дрожала, потому

что руки – мои железные, хирургические, никогда-не-дрожащие руки —

тряслись. Мелко, зло, неуправляемо. Как в первую ночь. Как тогда, когда

тело знало раньше головы.

Тело знало: я – одна.

По-настоящему. Окончательно. Без оговорок.

Мама – мертва. Отец – мёртв. Андрей – мёртв. Армия – списала.

Мир – забыл. Костя – через стену, заложник. И всё, что осталось, —

эта комната, этот стол, этот человек, который стоял рядом и ждал, пока я

сломаюсь.

Есть такое слово – «предположительно». Восемь слогов. Бюрократическое,

казённое, пахнущее канцелярией и кофе из автомата. Предположительно. Они

предположили, что я мертва, – и пошли дальше. Подписали бумагу.

Закрыли папку. Выпили чай. Может, кто-то вздохнул: «Жалко Вершинину.

Хороший хирург была». Была. Прошедшее время. Точка.

А я – живая. Сижу. Дышу. Мои руки за последние десять дней спасли три

жизни. Моё сердце бьётся – семьдесят два удара в минуту, я

чувствовала, я считала, профессиональный автопилот. Мои глаза видят горы

в окне, и буквы на листке, и шрам на его виске. Я – живая. А для мира

– мертва.

И вот что странно: это было не больно. Не так, как я ожидала. Не удар

– а скорее анестезия. Как будто мне вкололи что-то, и часть меня —

та часть, которая всё ещё верила, что кто-то придёт, что-то изменится,

кто-то вспомнит, – эта часть просто онемела. Перестала чувствовать.

Как палец, который отморозил: смотришь – есть. Трогаешь – ничего.

Мир забыл. И та ниточка, которая ещё связывала меня с «до» – с базой,

с операционной, с кружкой Кости и четырьмя ложками сахара, с человеком,

которым я была, – эта ниточка оборвалась. Тихо. Без звука. Как

обрывается пуповина.

И я осталась здесь. В его мире. На его территории. В его гравитационном

поле, из которого – я чувствовала это кожей, костями, каждой клеткой

– уже не вырваться.

Я не сломалась.

Не потому что сильная. Потому что привыкла. Привыкла быть одной.

Привыкла – к пустым комнатам и заколоченным дверям. Привыкла – к

одиночеству, которое не лечится, а костенеет, становится частью скелета,

несущей конструкцией.

Убери одиночество – и я рассыплюсь.

Я положила листок на стол. Аккуратно. Ровно. Как кладут инструмент после

операции – точно на своё место.

– И что? – сказала я. Мой голос. Ровный. Мёртвый. – Это меняет мою

присягу? Меня списали – но люди на блокпостах не списаны. Они —

живые. И я – не предам их. Даже мёртвая.

Он молчал. Стоял рядом – я чувствовала его дыхание, тёплое, тяжёлое.

Он дышал – и его дыхание касалось моего виска, моих волос, и от этого

– от этой невыносимой, незваной, ненужной близости – у меня горело

лицо. Щёки. Уши. Шея. Всё горело – и я ненавидела себя за это.

Ненавидела своё тело, которое реагировало на него помимо разума, помимо

воли, помимо всего, что я знала и во что верила.

Его рука.

Я увидела её краем глаза – правая, большая, с содранными костяшками и

старым шрамом на тыльной стороне. Она двинулась – медленно, как во сне

– и коснулась моего подбородка. Двумя пальцами. Повернула моё лицо —

вверх, к нему.

Я позволила.

Не знаю почему. Не знаю – что произошло в ту секунду. Что отказало —

воля, рассудок, инстинкт самосохранения. Что-то отключилось, как лампа

на удлинителе, – щёлк – и темнота. И в этой темноте осталось только

его прикосновение. Два пальца на моём подбородке. Тёплые. Шершавые.

Осторожные – неожиданно, невозможно осторожные для рук, которые

ломали.

Он смотрел на меня. Сверху вниз. Я – снизу вверх. Как тогда, в первую