которая могла разнести всё, что я выстроила за последние две недели. Всю

мою стену. Все мои «он – тюремщик, я – пленница». Все мои «я —

функция, мне всё равно».

Потому что тюремщики не оставляют яблоки у дверей.

Я подняла его. Повертела в руках. Понюхала – запах кисло-сладкий,

осенний, из другой жизни. Из жизни, где яблоки покупают на рынке, а не

находят на полу тюремной камеры. Вмятина на боку – от пальцев.

Больших. Мужских. Тех самых, которые три дня назад коснулись моего

подбородка и повернули моё лицо к свету.

Я надкусила. Сок потёк по губам – холодный, терпкий, живой. И от этого

вкуса – от этого простого, человеческого, невоенного вкуса – у меня

защипало в глазах. Не слёзы. Физиология. Кислота. Рефлекс.

Враньё. Слёзы. Настоящие, горячие, злые слёзы – потому что этот

человек делал со мной что-то, чего я не могла контролировать. Он не бил

меня. Не угрожал. Не насиловал. Он делал хуже – он оставлял яблоки. И

от яблока – от одного проклятого яблока – моя стена трещала громче,

чем от всех допросов и подвалов.

Я съела его. До огрызка. Семечки – выплюнула в ладонь. Посмотрела на

них – маленькие, коричневые, живые. В каждом – дерево. Целое дерево,

свёрнутое в точку. Как человек – целый человек, свёрнутый в одно имя.

Людмила. Три слога, которые он произнёс вчера – и которые до сих пор

жгли мне кожу.

Я спрятала семечки в карман. Зачем – не знаю. Идиотский жест.

Сентиментальный. Недостойный капитана Вершининой.

Капитан Вершинина – предположительно погибла. А я – живая. И прячу

яблочные семечки в кармане чужой футболки. В чужом доме. В чужих горах.

Новая я. Предположительно – живая.

День начался криком.

Не тем криком – не подвальным, не мужским, не от ножа. Женским.

Высоким. Протяжным. Криком, который я знала лучше, чем любой другой звук

на земле, – потому что слышала его десятки раз на акушерских

дежурствах в интернатуре.

Роды.

Зарема – жена одного из бойцов, та самая, которой я осматривала

запястье у колодца. Тридцать один год, четвёртая беременность. Я видела

её неделю назад – живот огромный, срок большой, но она ходила,

работала, носила воду. Здесь женщины работали до последнего дня. Не

потому что хотели – потому что некому больше.

Меня привели к ней. Комната на первом этаже – маленькая, душная, с

одним окном. Зарема лежала на кровати, мокрая от пота, лицо – серое,

искажённое, стиснутые зубы. Рядом – две женщины, Хеда и старая

Петимат. Хеда держала её за руку. Петимат бормотала молитву.

Я осмотрела. Быстро. Руки – туда, где нужно. Привычно. Автоматически.

И похолодела.

Тазовое предлежание. Ребёнок шёл ногами вперёд.

Четвёртые роды – казалось бы, организм знает. Но тазовое – это

всегда риск. Всегда. Даже в оборудованной клинике с бригадой

неонатологов и операционной за стеной. А здесь – кровать, тазик с

водой и я. Без ультразвука. Без монитора. Без возможности кесарева, если

что-то пойдёт не так.

Если что-то пойдёт не так – она умрёт. Или ребёнок. Или оба.

– Дышите, – сказала я. – Глубоко. Ровно. Через нос – вдох, через

рот – выдох. Смотрите на меня.

Зарема посмотрела. Глаза – огромные, дикие, с расширенными зрачками.

Боль. Страх. И где-то на дне – доверие. Хрупкое, дрожащее, но —

доверие. Она видела, как я лечила людей. Как перевязывала Ибрагима. Как

принимала чай у колодца и слушала про больные спины. И она – решила

довериться. Мне. Чужой. Русской. Пленнице.

Потому что больше – некому.

Эта мысль била меня каждый раз. Каждый проклятый раз, когда кто-то в

этом доме смотрел на меня с доверием. Потому что это доверие – было

отчаянным. Доверие людей, у которых нет выбора. Как у тех мальчишек на

базе, которые лежали на моём столе и смотрели с тем же выражением: «Ты

– единственная. Спаси. Пожалуйста».

Я спасала. Каждый раз. Не могла не спасать. Потому что – врач. Потому

что руки. Потому что та часть меня, которая ещё не заколочена и не

залита бетоном.

Роды длились четыре часа.

Четыре часа – на коленях у кровати, руки – в ней, в её боли, в её

крике. Тазовое предлежание – ручное пособие. Ножки – вытянула.

Тельце – повернула. Плечики – зацепились. Секунда – две – три

– сердцебиение плода замедляется – я чувствую пальцами, как

маленькое тело напрягается, и пуповина прижата, и время – уходит.

Приём Морисо-Левре-Ляшапель. Пальцы – в рот ребёнку, давление на

затылок, тракция, и – головка прошла. Скользкое, мокрое, синеватое

тельце – в моих руках. Не дышит. Секунда. Две. Я перевернула его вниз

головой. Хлопнула по спине – легко, точно, между лопатками.

Крик.

Тонкий, сердитый, возмущённый крик новорождённого, который не понимает,