— Так я это…предупредить, — наконец, пробормотала Юля. — Ты на матушкины уговоры и посулы-то не ведись. Она тебе наобещает с три короба. Ты уж извини, но ты какая-то… — она на секунду замолчала, подбирая слово, — бесхребетная! А матушке моей с ее ненаглядным такие и нужны. И сиделку из тебя быстро состряпает, и кухарку, и вообще подай-принеси, будешь с горшками шуршать…

Тася опешила от такого совета, от родственников Вадима она давно не ждала ничего хорошего, тем более от родной его сестры. Отношения у них были так себе. Точнее, никаких отношений. Встречались несколько раз на семейных застольях и единственное, что запомнила Тася — это немного насмешливый и даже уничижающий взгляд Юли. Мол, ну-ну, блеклая моль, прилипла к братцу?

Так с болезненным любопытством разглядывают муху, запутавшуюся в паутине. И помогать не собираются, и посмотреть охота, как паук выпьет из нее кровь. Сильный сожрет слабого. Закон природы, что уж теперь. Поэтому нынешняя отповедь Юли привела в ступор. Тася молчала.

— Алло? — встревожилась Юля. — Ты слышишь меня?

— Да, — тихо сказала Тася.

— Не разговаривай с ними, и вообще держись подальше! Мать на жалость будет давить, актриса она знатная. Не ведись.

Юля тоже ненадолго замолчала, как будто пыталась справиться с эмоциями.

— Ты извини, Тась, что я так… Но мне всегда тебя жалко было, и я была рада, когда ты развелась с Вадимом. Жуткая у нас семейка. Беги без оглядки и не вздумай возвращаться, — устало закончила она и положила трубку.

Тася медленно опустилась на стул и обхватила голову руками — как она устала! Через три дня отпуск, нужно уехать. Куда угодно, лишь бы побыть в одиночестве и покое.

Словно почувствовав что-то, в тот же день позвонила Галина Ивановна. Тася даже рассмеялась: они что, все сговорились? Как же плохо, что свекровь знает ее рабочий телефон, с мобильного она бы просто не ответила или заблокировала номер. И трубку не взять невозможно, звонят обычные читатели, продлевают книги, спрашивают, есть ли в наличии, режим работы библиотеки, в конце концов, узнают. По старинке, в общем.

— Да, Галина Ивановна, — весело ответила Тася. — У вас деньги кончились?

Свекровь, не ожидавшая такого вопроса в лоб, насторожилась. Она звонила совсем по другому поводу.

— Нет, — сухо ответила она, успев подумать, какая же всё-таки нечуткая у нее была невестка — нахалка, и всё тут. — Что ты всё деньгами меряешь? Я звоню по просьбе Вадима, — и немного помолчав, обронила: — Его выписали.

Последнюю фразу она произнесла так торжественно, будто под фанфары и аплодисменты объявляла Нобелевского лауреата. Ей вообще было неловко за свое прошлое унижение перед этой пигалицей. Запаниковала, Вадюша еле живой с угрозой остаться калекой на коляске, как тут не испугаешься? К черту в преисподнюю бы полезла, горы бы свернула, ради сына любимого. Теперь всё налаживается. Вадик домой приехал, отдохнет, а там и на реабилитацию в санаторий. Галина Ивановна прислушалась к тишине в трубке.

— Алло? Тася? Ты слышишь? Вадим дома!

— Я рада, но я очень занята, извините, Галина Ивановна, — попробовала распрощаться Тася.

Пауза. Тася нервно хихикнула, представив, как свекровь вздергивает выщипанную бровь. Эту ее привычку она не любила больше всего. Свекровь никогда не говорила, в чем конкретно ее претензия, просто округляла глаза и поднимала правую бровь. А потом молча стояла и ждала, когда окружающие догадаются, чем они задели эту женщину.

— Так вот, — словно ничего не слыша, продолжила Галина Ивановна, — Вадик хочет, чтобы ты его навестила. Он немного хандрит, а доктор советовал положительные эмоции и…

— Вряд ли я доставлю ему положительные эмоции, — оборвала ее Тася. — Мне пора, Галина Ивановна, извините.

В трубке раздались короткие гудки, и Галина Ивановна с возмущением охнула. Вот нахалка! Знала бы, чего это ей стоило — снова звонить, приглашать в дом. Если бы не Вадик, никогда бы, ни за что на свете!

Хватит и того, что на колени перед ней падала. Но кто ее может осудить? Какая бы мать не упала ради ребенка? Что угодно наобещаешь, когда дитя может остаться глубоким инвалидом. И сейчас Вадимчику несладко. Боли страшные.

Доктор ругается — надо гимнастику делать, разрабатывать ногу, а Вадик аж бледнеет, лоб в поту, так ему больно. Попросил вот эту позвать…уж непонятно, зачем… А она трубки кидает! Никакого уважения, ни такта, ни воспитания. Деревня она и есть деревня!

И Галина Ивановна, обиженно поджав губы, поспешила сообщить сыну, что его затея с треском провалилась. Как жужжание осенней надоедливой мухи, разносились по квартире охи и жалобы на неблагодарную, пригретую на груди змею, на вольготную свободную жизнь этой отмытой от грязи деревенщины, на несправедливость, с которой обошлась судьба с ее кровиночкой.

Исхудавший, обросший и мрачный Вадим мать слушал недолго. Он вывернулся, схватил толстую книгу, лежавшую рядом с диваном, и со всего маху запустил в стеклянную дверь: «Да заткнись ты уже! Хватит!»