— Нормально добрались, Игорь! — ответил за всех Мишка. — За нами разведроту мехкорпуса прислали и грузовики. Да и немцы, говорят, куда-то на юг отступили. Никто нас по пути не беспокоил. А Маринка со следственной комиссией на место бомбежки поехала. Показать там… как и чего было… А нас так… просто опросили, на словах.

Блин, ну что за люди? Девчонка пережила жуткий шок, чуть с катушек не съехала, а ее потащили на место трагедии, чтобы она вспомнила всю боль и страдания.

— Ладно… А дед Игнат где?

— С ним тоже еще не закончили.

— Как вы сами? Где вас разместили?

— Да пока… нигде! — растерянно пожал плечами Барский. Видимо, о такой ерунде, как место для ночлега, он даже не задумался.

— Не волнуйся, Игорь! Сейчас я их в баню отведу, накормлю, а потом на постой определю! — сказал протиснувшийся в палату Альбиков. — Ты уж прости за столпотворение, но они все решили тебя навестить.

— У меня все в порядке, ребята! — успокоил я своих бойцов. — Уже почти… встаю!

Парни разом загомонили, желая мне скорейшего выздоровления. Ну, с такой поддержкой я просто обязан быстро поправиться.

— Игорь, а тебе уже сказали, что с той частью, где наши отцы служат? — спросил Зеленецкий.

— Да. Они все еще в окружении.

— А вот и нет! — радостно сказал Максим. — Час назад дивизия пробилась к своим!

— Какие потери? — я посмотрел на Альбикова.

— Уточняются! — качнул головой Хуршед.

Затем сержант мягко, но настойчиво, принялся выпроваживать ребят из палаты. Они в порядке старшинства подходили ко мне, серьезно, по-мужски жали руку, говорили «выздоравливай» и организованно покидали помещение. Барский немного задержался.

— Ты это… Игорек… держись! Как только что-то будет известно о твоем отце — я тебе сразу скажу!

— Спасибо, Миша! Ты тоже… не расслабляйся! Война еще не закончилась!

Не успели мальчишки уйти, как в дверях появилась злая, как черт, Ольга Гавриловна. Окинув меня и проснувшегося от шума Петрова орлиным взором, медсестра глубокомысленно изрекла:

— Вот ведь пациенты попались, что ни день — делегация! Эй, Дуня! Тащи ведро и тряпку со шваброй! Надо здесь пол помыть. Натоптали, грязи натащили, хоть огород сажай. Быстро, Дуняша, быстро!

Добровольная помощница прискакала галопом, но почему-то без швабры. Наклонившись, девушка начала мыть пол, боязливо посматривая на стоявшую у порога Гавриловну. Обтянутый белым халатом круглый дуняшин зад кружил по палате, назойливо притягивая внимание. На соседней койке заерзал Петров. Я глянул на лейтенанта — он смотрел на женские ягодицы не отрываясь. Вот ведь, блин, сексотерапия! А мое тело, к моему немалому удивлению, на эту примитивную эротику не отреагировало. От усталости, что ли?..

Гавриловна, неодобрительно хмыкнув, заставила Евдокию сбегать за водой и еще раз протереть пол. И только после этого осталась довольна. Вскоре чистота помещения была восстановлена, и строгая медсестра удалилась, обещав нагрянуть после ужина с уколами.

— Эх! Я бы с этой Дуней… — тихонько сказал Володя.

— Что? Создал бы крепкую комсомольскую семью? — подколол я товарища.

— Тебе, Игорь, про это знать еще рано! — решительно ответил лейтенант и, вздохнув, отвернулся к стене, видимо, до сих пор пребывая во власти эротических фантазий.

Снаружи вдруг раздались частые хлопки, похожие на выстрелы малокалиберных орудий.

— Зенитки лупят! — удивленно сказал Петров, прислушиваясь. — Неужели налет?

— А что в этом странного?

— Так мы немецкой авиации в эти дни почти и не видели!

— Повезло вам! — искренне сказал я, зная по рассказам очевидцев — на Западном фронте немецкие асы чуть ли не по головам ходят.

За окном грохнул взрыв, в коридоре начали мелькать белые халаты медперсонала. Никак нас бомбят?

— Володя, а ты случайно не знаешь — на крыше госпиталя есть большой красный крест?

— Точно не знаю, но должен быть! — растерянно ответил Петров.

— Ну, тогда жди — сейчас нам подарочек прилетит! В виде пары симпатичных фугасных бомбочек!

— Откуда знаешь? — ошарашенно спросил лейтенант.

— Так летчики именно по красному кресту и будут целиться!

Снова грохнуло, но на этот раз в самом здании. Из коридора к нам вынесло целую пылевую тучу. Затем взрывы пошли один за другим, а в перерывах между ними отчетливо слышались людские крики. Из-за висящей в воздухе пылевой взвеси, я с трудом видел сидящего на своей койке Петрова. Он поначалу хотел куда-то бежать, наверное, инстинкты вели, но дальше кровати не продвинулся. И не потому, что на одной ноге — я видел искоса брошенный на меня взгляд. Не захотел лейтенант мальчишку в одиночестве на смерть оставлять. Вот и сидел теперь, вздрагивая всем телом при каждом новом взрыве — тут уж ничего не поделаешь, самый храбрый и обстрелянный человек при бомбардировке или артобстреле, когда ничего нельзя сделать, будет… гм… волноваться. Это уж совсем железные нервы надо иметь, чтобы не дергаться. Меня тоже колбасит со страшной силой — просто трясет всего. Но я-то даже убежать не могу. Сейчас бы принять на грудь грамм двести, исключительно в лечебных целях… А чего я туплю — все ведь нужное есть, только руку протяни!