Медсестра принесла тарелку жидкого супчика и, невзирая на мои уверения, что руки уже действуют, стала кормить меня с ложечки, ласково приговаривая чуть ли не «за маму, за папу». Затем переключилась на обзор госпитальных новостей — принялась рассказывать, кто в какой палате лежит, да какой прогноз дает им всем и каждому в отдельности «строгий, но справедливый» главврач Пал Михалыч. Чтобы пустить поток ее красноречия в другое русло, я спросил про обстановку на фронте. Она оказалась неутешительной — немчура поганая давила везде, как асфальтовый каток, но были и локальные успехи РККА.

— Дубно-то назад отбили, милок! Да-да! Сегодня утром и отбили! С юго-запада восьмой мехкорпус, а с севера наш, девятнадцатый! Говорят, что танков немецких там стояло — и не сосчитать. На ремонте, стало быть, стояли, а тут наши — раз, и захватили! — с видимым удовольствием поведала Гавриловна, словно сама принимала личное участие в лихой атаке.

Это что же получается? Дубно ведь в глубоком немецком тылу… был. Я уже примерно держал в голове всю местную географию, не то что в первый день, и сообразил — далеко прорвавшаяся одиннадцатая танковая дивизия оказалась в окружении. Клещи мехкорпусов сомкнулись точно за ее спиной. А то, что в отбитом городе захватили кучу небоеспособных танков, говорит о том, что удар пришелся аккурат по ее тыловым подразделениям, в частности по ремонтникам.

— А под Острогом как?

— Так, нормально все… под Острогом… — с некоторой запинкой ответила Гавриловна.

— Ты точно знаешь или не в курсе? — уточнил я. — Что именно делается в Остроге? Взяли его немцы или нет?

— Взять-то взяли, — вздохнула медсестра. — Еще два дня назад. Потом наши его отбили, потом снова немцы… В общем, точно неизвестно, что там происходит. Может, уже снова отбили, а может, и нет.

Понятно — военное счастье переменчиво. К тому же здесь информация в режиме «онлайн» не передается. Вполне вероятно — город снова наш, только узнаем мы это часа через три-четыре. А что мне это дает? В плане спасения ребят? Да хрен его знает! Как поведут себя немцы в окружении? Разбредутся по лесам или будут прорываться компактной группой? Или, захватив Острог, вообще останутся на месте в ожидании внешней помощи? Ни хера я про их тактику не знаю… Но для спасения детишек лучше будет, если фашисты будут на жопе ровно сидеть, никуда не высовываться.

Выхлебав супчик, я откровенно устал. Аж испарина на лбу проступила. Хорошо меня вчера шарахнуло, если от такого простого дела в пот бросает! От предложенной доброй женщиной каши в качестве второго блюда я отказался, а вот стакан компота из сухофруктов выпил с большим удовольствием. Хотя и был он чересчур, до приторности, сладким и теплым. Сейчас бы ледяной, до зубной боли, минералки с газиком… Мечты, мечты…

Поблагодарив Гавриловну за угощение и развлечение (в виде новостей), гордо отказываюсь от «утки» (далась ей эта «утка»!). Медсестра уходит, пообещав привести для осмотра моего бренного тела главврача. А я, в ожидании визита местных эскулапов, принимаюсь за самотестирование.

Зрение? Получше, но все равно «туннельное» — все, что по бокам, расплывается. Руки? Шевелятся, но ту же ложку я бы не удержал. Ноги? Ноги до сих пор не двигаются! Голова? Пытаюсь приподняться, но резкий приступ головокружения бросает меня обратно на подушку. Ну, все ясно — не боец я. Укатали сивку… другие сивки. И что теперь со мной будет? Куда я, такая развалина, денусь? Дед с голодухи дистрофию получил и проблемы с сердцем на всю жизнь, а я, весь такой из себя боевой, заработал паралич. Вот и думай — что в итоге лучше?

— Ну что, ранбольной, как самочувствие? — с порога, не поздоровавшись, в лоб спросил молодой, лет тридцати, мужик в белом халате.

Это еще кто? Медбрат? И только по какой-то… угодливой улыбке Ольги Гавриловны догадываюсь — этот высокий худой парень с усталым равнодушным лицом и есть главврач.

— Спасибо, доктор, херово! — честно отвечаю я.

— Вот и хорошо! — машинально говорит Павел Михайлович, присаживаясь рядом и выверенным до автоматизма жестом нащупывая пульс. И только через пару секунд, сообразив, что мой ответ сильно отличается от бодро-привычного, вскидывает на меня внимательные глаза. — Э-э-э… в смысле? Тебе плохо? Что болит?

— Ничего не болит, но вот как раз это меня и тревожит! — пытаюсь пошутить я. — Если у больного ничего не болит, то он, скорее всего, уже мертв…

Врач едва заметно усмехается — шутка-то старая. Послушав через деревянную трубку (я такую только в кино видел) сердце и легкие, Павел Михалыч приступает к проверке рефлексов. Простучав молоточком нервные узлы, он недовольно кривится.

— Жить буду, доктор? — усмехаюсь я. Ожидая в ответ циничное: «будете, но плохо и недолго».

— Обязательно, ранбольной! Я на этом категорически настаиваю! — без улыбки сказал врач. — У тебя наблюдаются последствия контузии, но не в такой тяжелой форме, как я думал при первоначальном осмотре. Рефлексы постепенно восстанавливаются. Надеюсь, что через месяц-полтора ты будешь ходить.

— Полтора месяца? — удивленно говорю я.

— Боишься, что без тебя немцев разобьют?