— Игорь Петрович Глейман. Пятнадцатое ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Место рождения — столица нашей Родины город Москва, роддом номер три имени Надежды Константиновны Крупской. Мать — Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова. Отец — Петр Дмитриевич Глейман, кадровый командир Рабоче-крестьянской Красной Армии, подполковник. Вы, Александр Дмитриевич, долго еще будете дурака валять? — не выдержал я.

— Что… что вы сказали? — оторопел юноша.

— Я спросил: долго ли вы еще намерены преступно тратить время, которого и без того осталось крайне мало, на малопродуктивные разговоры? — чувствую, что начинаю заводиться, и знаю, что это может выйти боком, но ничего с собой поделать не могу. — Вот прямо сейчас, в лесу, в пятидесяти километрах от города, погибают от ран несколько десятков детей старшего комсостава. И если вы продолжите свою игру в шпионов, то их смерть будет на вашей совести!

— А-а-а… — выдавил из себя «грозный контрразведчик».

С пареньком явно так никто не разговаривал, и он никак не мог перестроиться на новый лад. Буксовал на месте, хлопая глазами и раскрывая рот. Пришлось наносить добивающий удар…

— Ну, раз вы, Александр Дмитриевич, не в состоянии понять сказанных вам слов, то, пожалуйста, вызовите кого-нибудь постарше вас. И званием и… возрастом!

Все — этого удара юноша не перенес. Захлопнув рот, он вскочил с табуретки и торопливо, выронив по пути планшет, бросился вон из палаты.

Не слишком ли я круто взял? Вот сейчас он вернется с парочкой волкодавов… Или, учитывая мое «цветущее» физическое состояние, распорядится выставить у дверей пост.

Однако вернулся Курицын один. И довольно быстро — не прошло и пятнадцати минут.

— Простите, Игорь… э-э-э… Петрович, мне нужно было позвонить! — сказал особист. — Не скрою — насчет вас. В общем, вашу личность подтвердили… Пожалуйста, расскажите, что случилось с эшелоном, на котором вас эвакуировали?

Ого! Ему и про эшелон уже доложили! Хорошо работают, черти!

Я вкратце, без подробностей, изложил произошедшее с нами за три дня. На всякий случай опустил знакомство с Павленко и группой осназа. И про мою личную войну тоже докладывать не стал. Получилось совсем коротко: ехали в поезде, его разбомбили, потом приехали немцы и всех убили, спастись удалось только небольшой группе.

Курицын кивал, что-то записывал в блокнот, а когда я закончил говорить, начал задавать уточняющие вопросы. Типа: сколько вагонов было в эшелоне, скольким удалось уцелеть первоначально, сколько осталось после атаки танкистов, сколько было танков, сколько броневиков…

Мне в своей жизни довелось много раз общаться с «молчи-молчи»… И по делу, и так… в неформальной обстановке, за «рюмкой чая». Потому я знал — этакая нарочитая дотошность у них не от общей вредности, а исключительно по службе. Один знакомый «контрик» на работе изображал грубого солдафона, через слово употребляя идиомы из «русского командного», а в жизни оказался весьма тонким, душевным человеком, любителем джазовой музыки и знатоком любовной лирики Мицкевича.

Помня это, я отвечал на каверзные вопросы особиста без внутренней злости — что поделать, товарищ на службе. В целом особист не стал затягивать беседу (или допрос?), видимо, все для себя решив уже после телефонного звонка «кому-то». Узнав примерные координаты местоположения детей и их количество, Курицын поблагодарил за помощь, пожелал скорейшего выздоровления и, пообещав, что примет все меры, ускакал в неизвестном направлении.

А в палату робко вошла давешняя медсестра.

— Игорек, так я утку-то заберу? — спросила женщина.

Только сейчас я понял — что же так беспокоило меня все это время. Блин, так я разговаривал с контрразведчиком, лежа с горшком между ног! Меня разобрал такой смех, что Ольга Гавриловна, вытащив из-под меня «утку» (пустую!), испуганно перекрестилась.

— Может, тебе чего… успокоительного?

— Нет, спасибо, не надо… — отсмеявшись, ответил я. — Ты мне вот что скажи, Гавриловна: почему я в отдельной палате лежу? И почему ты, невзирая на неопределенный прогноз врача, начала меня нашатырем травить?

— Ох, милок… — вздохнула медсестра. — Экий ты… сообразительный… В отдельную палату тебя по личному распоряжению начштаба дивизии положили, а нашатырь я тебе подсунула из-за того, что ты песни петь начал. Решила, что ты в себя приходишь, вот и помогла…

— Песни? Что за песни? — испугался я. Мало ли чего я в бессознанке выдам — у меня репертуар очень богатый: от Верки Сердючки до Джо Дассена…

— Не разобрала… Что-то про артиллеристов… — покачала головой Ольга Гавриловна.

Уф! Повезло, можно сказать…

— Так тебе покушать нести?

— Неси, Гавриловна, неси, родная!