Дикий касается своим носом моего, а после склоняет голову чуть набок так, что со стороны, наверное, кажется, будто мы целуемся. У меня дыхание замирает и пульс ускоряет свой бег.

— Обязательно в такой момент перечить мне? — шепчет мне в щёку. — Амалия должна свалить, так что подыграй мне, как следует.

— Почему она следит за нами? — неохотно кладу руки на широкие плечи вампира.

Он слишком близко. Настолько, что я чувствую его запах, зажигающий во мне желание, которого не должно быть.

— Уже не следит, — хмыкает. — Вставай, — одним резким движением он оказывается стоящим на ногах, возвышаясь надо мной, пдобно скале, и протягивает мне руку.

Я игнорирую её.

— Без тебя справлюсь.

Мы продолжаем путь до склепа.

Характерное каменное строение стоит в самой дальней части Академической территории. Я слышала о том, что основатель захоронен именно здесь, но даже ни разу не видела, как выглядит его склеп.

Холодный серый цвет камня, явно дорогого, и не запертая металлическая дверь услужливо впускают нас внутрь.

В глаза сразу бросается гроб, размещённый на подиуме в самом центре помещения. Он весь усыпан цветами бывших здесь посетителей, возжелавших почтить память покойного старца.

— Если бы ты предупредил, я бы хоть цветы купила.

— Тоже благоговеешь перед ним? — спрашивает Дикий язвительно.

— Он много сделал для нашего общества. Почему таким тоном спрашиваешь? Ведь ты и сам поступил учиться в его Академию, пользуясь всеми благами, что она предоставляет.

— Наверное, потому что он был охотником старой школы. Тем самым, придумавшим колоть нас кольями. Всё ведь логично: ты ненавидишь вампиров, а я охотников. У каждого из нас свои враги.

— Тогда зачем мы здесь?

— Мрамор... — хмыкает Адам, оглаживая поверхность крышки гроба. — Отчего же росписи золотом нет?

Он игнорирует мой вопрос, и всё его внимание теперь сосредоточено на гробе, что стоит перед нами.

— Что ты делаешь? — ахаю в удивлении, потому что Дикий вдруг кладёт ладони на края крышки и с усилием принимается двигать тяжёлую мраморную глыбу в сторону.

Обычный человек бы не смог, но Адам не человек. Я снова и снова напоминаю себе об этом, чтобы не сметь замечать чарующую синеву его глаз и чувственный изгиб губ в мгновения, когда он улыбается.

— В гробу ты, спящий старец, источаешь тонкий ароматный дым, — почти напевает Дикий, двигая крышку миллиметр за миллиметром. — А раньше с трубкою, ты курящий, обнимал дам молодых...

— Как пошло, — морщу нос. — Адам, это осквернение могилы! Немедленно прекрати!

— Мы любим и хотим попрощаться. Во снах я обнимаюсь, обнимаюсь с тобой...

Этот безумец растягивает губы в по-настоящему злодейской улыбке и прижимается к белому мрамору всей грудью, лицом, в самом деле обнимая.

— Если нас увидят, то меня из-за тебя отчислят, — шиплю испуганно и агрессивно, нервно поглядывая в сторону закрытой входной двери.

— Навсегда! — восклицает Дикий, уколов меня взглядом, прежде чем снова начать двигать крышку в сторону. — Обещаем целовать надгробный камень с прежней страстью. Наш любимый хозяин со шрамом над губой, наш любимый Изидор.

Мрамор скрипит, с пугающим шумом накренившись так, что половина крышки теперь оказывается на подиуме, а половина повисает на краю уже открытого гроба.

Совершенно пустого гроба.

— Так я и думал, — ничуть не удивляется Адам.

Глава 16

Как можно по собственной воле согласиться стать невидимкой,

болтающейся в пространстве и времени, как бесполезный балласт?

Адам Дикий

— Что всё это значит? — спрашиваю. — Изидор похоронен в другом месте?

Ну, конечно. Академия и сама Амалия в её главе просто решили защитить таким образом покойного от возможных вандалов среди адептов. Склеп нужен лишь для того, чтобы мы могли выразить своё почтение, возложить цветы...

— Он не похоронен, — озадачивает меня Дикий.

Тут он с такой лёгкостью поднимает мраморную крышку с пола и кладёт её на место, что я понимаю: он специально растягивал сцену вскрытия гроба, чтобы позабавиться и понаблюдать за моей реакцией. На деле он ещё сильнее, чем я могла подумать ранее.

— Кремирован?

— Мой дед живее всех живых.

— Твой... дед?

— Не только ты живёшь с новой фамилией, — задорно подмигивает мне. — Я Адам Лист, а Изидор Лист — мой родной дед.

Только сейчас я замечаю, что между ними есть едва уловимое сходство. Такие разные, но чем-то похожие в том, с какой дерзостью во взгляде они взирают на окружающий мир.

Основателя Академии я видела лишь в журналистских репортажах по телевизору и в Интернете, и на портретах, что висят в учебных корпусах, но этот острый пронзительный взгляд запоминается. Его ни с чем не спутать.