Повернулась к окну. За ситцевой шторкой угадывалось море: я слышала его дыхание, размеренное, спокойное. Такое же, как через сто с лишним лет.

Я в 1905 году. И это не сон. Очуметь просто.

Глава 2

Осмысление

Шаги Агаши затихли в коридоре и в дом снова погрузился в тишину. Только море шумело за окном и где-то далеко кричали чайки, так же, как тогда, на берегу.

Я сидела на кровати, сжимая пальцами край матраса. Ткань оказалась грубой, шершавой, совсем не такой, как в двадцать первом веке. Дома у меня были хлопковые простыни, мягкие, приятные к телу. А здесь всё было другим.

Вдох-выдох. Надо успокоиться.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила себя в моменты паники после тяжёлых дежурств. Но внутри всё дрожало, и мысли скакали, как зайцы, не давая сосредоточиться.

Это не сон. Я уже поняла это окончательно. Слишком много деталей, слишком отчётливые ощущения. Во сне не бывает так, чтобы пыль щипала в носу и деревянный пол холодил босые ступни. Во сне сердце не колотится от страха и непонимания.

Я переместилась в прошлое.

В тело Веры Ивановны Бережной. Моей прапрабабки. Той самой, которая написала письмо, которое я держала в руках за минуту до того, как потеряла сознание.

Имя то же. Фамилия та же. Это не могло быть простым совпадением.

Что я вообще знала о своих предках? Почти ничего.

Бабушка иногда говорила про старый дом, про гостей, про то, как здесь когда-то было весело. Но я слушала вполуха. Кивала, улыбалась, а сама думала о своём: о работе, о пациентах, о бесконечных сменах. На разговоры с бабушкой не оставалось ни сил, ни желания.

Теперь я жалела об этом. Каждое её слово, каждая история, пропущенная мимо ушей, могли бы пролить свет на то, что происходит со мной сейчас.

Дом оказался с историей. В письме написано: «Наша душа». Не просто дом, а что-то большее: память, связь, нить, которая тянулась через поколения. И ещё клад. Кто его зарыл? Где? И зачем вообще понадобилось его прятать?

Вопросы наваливались один за другим, теснились, перебивали друг друга. Ответов не было. И от этого голова болела ещё сильнее.

Я открыла глаза и перевела взгляд на букетик лаванды. Веточки с бледно-лиловыми цветками стояли в стакане с водой, свежие, не успевшие завянуть. Доктор принёс их, пока я лежала в беспамятстве.

Зачем? Может, хотел успокоить. В моём времени это назвали бы ароматерапией. Запах лаванды действует на нервную систему, снимает тревогу. В начале двадцатого века такого слова ещё не знали, но Алексей Павлович, видимо, что-то понимал в травах. А может, это был просто знак внимания. Откуда он вообще взял лаванду? В Крыму она не росла, это не сорняк у дороги.

Я смутно помнила, что растение завезли с испанского побережья и высадили в Никитском ботаническом саду, а потом уже, через много лет, лавандовые поля стали гордостью полуострова. В 1905 году достать такой букетик было непросто. Доктор постарался. И мысль о том, что он думал о Вере, в чьём теле я теперь находилась, неожиданно согрела.

Поймала себя на этом и удивилась. Чужая память, чужие чувства просачивались в меня, как вода сквозь трещины в стене. Или это были мои собственные?

В коридоре снова послышались шаги. Быстрые, уверенные, хозяйские.

Дверь отворилась без стука, и Агаша вошла с подносом в руках.

Комната сразу наполнилась запахом горячего, наваристого бульона. Желудок болезненно сжался, и я с удивлением поняла, что хочу есть. Не просто хочу, а готова наброситься на эту чашку и не остановлюсь, пока не выпью до дна.

Агаша поставила поднос на столик.

— Вот, бульон, как доктор велел. Слабеньким сначала надо, а то желудок не примет.

Она помогла мне устроиться повыше, подложила под спину подушку, поправила простыню. Всё это машинально, не глядя, как делают люди, привыкшие ухаживать за больными.

Я протянула руки к чашке и взяла её. Пальцы обожгло, но я не выпустила. Боль от горячего стекла была почти приятной, она перебивала ту, внутреннюю, что сверлила виски.

Осторожно отпила глоток.

Бульон оказался густым, золотистым, с кусочками моркови и петрушки. Горячо. Вкусно. Тепло разливалось по пищеводу, по желудку, по всему телу, и вместе с ним возвращались силы: медленно, по капле, но я чувствовала это.

Агаша села на стул, сложила руки на коленях и смотрела, как я пью. В её глазах была тревога, но довольная, как у наседки, которая увидела, что её цыплёнок встал на ноги.