Тёмный коридор на верхнем этаже, по которому мы шли освещался единственным факелом, отбрасывающим блики на стены, но не дававшим достаточного освещения, чтобы рассмотреть проход целиком. Маркиз продолжал удерживать меня в объятиях, не оставляя ни малейшего шанса выбраться. А когда здравника, то и дело одаряющего меня лукавыми взглядами, завели в его покои, Натаниэль бесцеремонно затолкал меня в просторную комнату навроде гостиной, куда прошёл и сам, затворив за собой дверь.

— Что ты делаешь! — Запротестовала я, а потом, взяв себя в руки, поправилась. — Что вы себе позволяете, ваше сиятельство!

Натаниэль наконец отстранился.

— Ты больше не любишь меня? — Спросил он.

Такой простой. Я скрестила руки и отошла на два шага назад. Маркиз остался стоять там, где стоял.

— А разве мы не расстались год назад?

Хотелось сказать «ты же сам меня попросил», но я выбрала более деликатное выражение.

— Я не говорил ничего о расставании. Думал ты и сама поймёшь обстоятельства, не придётся объяснять на пальцах.

Теперь он меня назвал глупой. Не ответила. Продолжала молчать, скрестив руки. Молодой маркиз выдержал паузу, ожидая что-нибудь услышать от меня, а поняв, что ответа не последует как бы между прочим поинтересовался:

— А что там за история с Эльгибором?

Ничего себе скорость слухов. Быстро же ему доложили.

— Эльгибор, сделал мне предложение, — ответила я чуть помявшись (ну технически не сделал, но ведь собирался же, даже на колени упал).

— У паршивца отменный вкус и непомерная наглость, — хмыкнул молодой маркиз. — И как он воспринял отказ?

Краем глаза я видела, что Натаниэль буравит меня взглядом. Его тон, полный холодного безразличия меня не обманет. Мой Натаниэль меня ревновал! Как же это было приятно.

— А я ему не отказала, — оправдала я опасения маркиза.

Натаниэль Кристан, который было начал прохаживаться по комнате, резко остановился возле меня и грубо развернул к себе лицом. Отстранённо-праздное выражение сменилось гневно-напряжённым, в серо-голубых глазах сверкнули молнии.

— Тебе в удовольствие мучить меня?

Что? Это я, оказывается, его мучаю?!

— Извините, ваше сиятельство, смею напомнить, что отослать меня – ваше инициатива, — отчеканила я.

— Я проявил благородство, оставив тебя не тронутой до бракосочетания, — заломил бровь маркиз.

Что?! Я чуть было не задохнулась от бушующего во мне негодования.

— Благородство? Виена – страна свободная, я вольна сама выбирать с кем мне быть. Весь год от вас ни слуха, ни духа, а теперь вы предъявляете какие-то права? Нет у вас никаких на меня прав!

В порыве бурлящих чувств я стала активно жестикулировать руками. Натаниэль Кристан примиряющим жестом постарался осадить подвижность моих конечностей. Без толку.

— Подожди-подожди, что значит это твоё «ни слуха, ни духа», а как же Милт и Руперт? Ты же не думала, что они ходили к тебе по собственной воле? Могла спросить их обо мне и передать весточку, если бы хотела.

Ну вот ещё! И друзья оказались не друзьями, а невольными засланниками. Эх, хотелось бы всё же считать, что их расположение – не притворство.

— Могли бы письмо написать, как нормальные люди, а не изводить меня целый год!

— Значит я страдал не один, — улыбнулся Натаниэль.

Как же мне хотелось дать ему затрещину! Словно почувствовав моё намерение, молодой маркиз обхватил оба моих запястья и прошептал, наклонившись к самому уху, так, что сделалось щекотно от струи воздуха:

— Сердце моё, закончим препирательство. Если не погибну, у нас будет вся жизнь, чтобы я вымаливал у тебя прощение. Преимущественно по ночам и в спальне. О, какой милый румянец на твоих нежных щёчках, как же мне этого не хватало.

Нас прервал стук в дверь.

— Гости у ворот, — возвестил какой-то незнакомый мне лакей.

Половину слуг я видела впервые. Например, Жозеп, камер-лакей покойного маркиза, тот самый, который заманил меня в ловушку, пропал. В общем кадровая перестановка после смены власти прошла глобальная. Мы спустились вниз и вышли за ворота. Там уже стоял Грэг Тилли, Эгберт и Селеста.

Когда решётку подняли и внешние ворота открылись я чётко различила силуэты семерых всадников. По мере их приближения стало ясно, что троим из них около сорока лет, а четверо приблизительного одного со мной возраста. Когда же они подъехали настолько близко, что можно было разглядеть лица, у меня отвисла челюсть. Шестерых я видела впервые, но седьмой…

Донсон Брауниг! Я бросилась на шею к другу, которого уже год как считала мёртвым, он сжал меня в крепких объятиях и прошептал в самое ухо:

— На этот раз я не позволюемузабрать тебя.

Смысл фразы я поняла позже.

— Отец, кто это? — Насупился один из молодых мужчин.

— Мой давний друг, — улыбнулся Донсон и я отметила, что в его глазах больше не было той беспросветной печали, которую я привыкла там видеть.