Он прижал меня к себе крепко:
«Анья, Анья, – шепчет, – я приду, обещаю. Или весточку дам. Богом клянусь».
«Пора уж, – из ночной темноты раздался дедов голос, – будет вам. Пора».
Анджей наклонился, целует – губы соленые, по голове гладит.
«Люблю, – говорит, – люблю».
И вот шаг – и воздух между нами. Ночь апрельская. Я живот трогаю – тепло еще от него. Слышу, как шаги удаляются, и каждый шаг мне таким громким тогда показался.
Я к темному небу глаза подняла:
«Пусть живой останется, только пусть живой».
Они с дедом так и утопали в весеннюю ночь, а я осталась до рассвета с покойным Тишкой в стоге сена куковать, пугаясь всякого шороха.
А как маленько развиднелось, так и увидела я Тихона, исхудавшего, обросшего, с открытыми глазами, бездумно глядящими в небо. И дырочка у него в груди – маленькая, размером с мизинчик – это у дед Мирона был с собой такой ножичек, больше похожий на пику – не короткий и не длинный, как раз до сердечка дотянуться и может хоть у зверя, хоть у человека. Плакать над ним не смогла – слез не было, просто закрыла глаза ему, попросила прощения да трижды прочла «Отче наш», чтоб душе его муторной беспокойной было облегчение.
А потом пошла, как дед и говорил, через болота, лесом и дошла домой только третьим днем. Устала да оголодала, будто волк по весне.
Мамка меня как увидала, руками всплеснула, обрадовалась, думала, что меня уж и на белом свете нету. Девчонки-сестрички тоже встречать высыпали. Я им так обрадовалась, что аж разревелась. Отмылась, отъелась да спать и завалилась.
А потом следующие четыре дня тревогой изводилась, все ждала от деда Мирона вестей, сказать-то никому не могла, что да как на самом деле.
Дед пришел на пятый день – отощавший, бессонный, горячего поел, но оставаться не стал.
«Марыська, – сказал он маме моей, – я Аньку-то на пару дней заберу, она мне дома подсобит». И мы с ним пошли.
Как только вышли за ворота, я спрашиваю:
«Как там Анджей, переправил ты его в Польшу?»
На что он мне коротко ответил:
«Домой дойдем, там все и обскажу».
Пока шли, чувствую – сердце мое сжимается в камешек ледяной, да горячей кровью обливается.
Как только на двор ступили, я ему тут же:
«Не томи, дед, Анджей, он…»
А он меня так цепко обсмотрел с головы до пят и спрашивает:
«Ты, Анюшка, несешь от него али нет?»
Я краской залилась, глаза отворотила, живота-то еще было совсем не видать, с три месяца всего, а под одежкой тем более, только дед мой – охотник глазастый, столько зверья да баб беременных повидал, сколько родов принял – от него ничего не скроешь.
«Это ничего, – мы зашли в дом, он на лавку указал, – ты садись, садись».
И сам рядом сел, приобнял меня.
А я смотрю на него – похолодела вся, руки трясутся.
«Де-е-ед, – в плечо ему уткнулась, – де-е-е-е-ед, скажи как есть».
Он разом и вымолвил:
«Заварушка там была, Нютка, убили мальчонку твоего, фрицы застрелили, хоть он им по-немецки там и балабонил. Прости, родненькая, за весть худую, прости, Анюшка».
«Дед… – в горле вдруг заклокотала горечь… ни глотнуть, ни вздохнуть, – дед…» – язык, будто неповоротливое бревно во рту.
«Терпи, милая моя, терпи, родненькая», – у него у самого слезы в глазах.
«Дед…» – дышать было невмоготу, в глазах помутилось, потемнело…
«Нют… Нютка…» – услышала я его голос уже издалека, когда, обессилев, валилась под лавку.
Я никому этого никогда не рассказывала, мне и сейчас это было вспоминать и странно, и трудно. А тогда казалось, что жизни дальше никакой просто нет, что путь мой прямо здесь и заканчивается.
Смотрю на Ксюшку – девочка моя, глядит глазищами карими огромными, с такими же пушистыми ресницами, как у Анджея, носик длинноват, как у него, но не портит ее совсем, правда, кожа оливковая, матовая, а он был белокожий. И темноволосая, как и Люся, как и он – только не кудрявая, так, легкая волна в волосах. Красавица моя, глядит-глядит, да спрашивать боится. Что же ответить ей?
Киваю и продолжаю:
– После того как дед Мирон меня тогда отхлестал по щекам, чтобы в чувство привести, да студеной водой напоил, мы с ним условились, что я пока про дитенка никому не скажу.
Он меня тогда настойкой отпоил, ночевать оставил, а наутро, когда мы позавтракали хлебом с простоквашей, я поднялась на чердак, хоть дед и отговаривал.