Я бидон поставила, винтовку на изготовку вскинула, передернула затвор и подхожу к нему. Сама стараюсь внутри злости набраться: уж коли он в немецкой армии оказался – так нет ему ни пощады, ни прощения, пусть бы лучше убил меня в хлеву, а так – сам помирай, фашистяка проклятущий!
Подошла – гляжу – он лежит на боку, не шевелится.
«Помер уж, наверное». И как-то жалко мне стало, снова его глаза в темном хлеву вспомнились. Ничего плохого же он не сделал, промолчал все-таки, спас… а мог бы товарищу своему сказать, что тут я. И может, пришлось бы Варьке нас обеих с Люськой в холодных сенях держать.
Подошла к нему, тычу прикладом:
«Эй! Э-эй!»
Он медленно ко мне голову поворачивает, смотрит, молчит. И я молчу – не знаю, что сказать.
Так и глядим друг на друга.
Потом он тихо по-немецки:
«Застрели меня».
Немецкий я тогда плохо знала, но слова поняла. Смотрю – он одной рукой за плечо держится, шинель серая уж кровью напиталась – вот, значит, куда я попала.
На шаг назад отошла, винтовку подняла, прицелилась. Снова стараюсь разозлиться и… не получается. Пожалел же он тогда меня в хлеву. Глаза от слез щиплет.
Я винтовку опустила – он и не дернулся, чтобы отобрать ее, а повторил:
«Застрели меня».
Да что ж ты делаешь-то со мной, гад! Застрелю, как есть застрелю фашиста! Уж и собралась с духом, чтобы на курок нажать… ан нет, не могу, и все тут – не слушаются руки.
«Нет», – отвечаю ему и еще на шаг назад.
Постояла, поглядела, потом махнула рукой, да и пошла дальше.
Иду, а у самой мысли в голове крутятся: «Чего его стрелять, и так помрет». И снова жалость накатила вместе со злостью к себе – дался ж он тебе, а! Остановилась, потопталась на месте, не выдержала, вернулась – он там же и лежит.
Точно помрет. Я перед ним бидон поставила:
«Молоко. Пей. И уходи быстрее».
Он головой слабо кивнул:
«Спасибо».
Ладно. Я снова пошла. Далеко ушла, с полкилометра, может, но снова остановилась. Хоть с молоком, хоть без, а все одно – ночь он точно не переживет. Или замерзнет насмерть, или волки кровь учуют, набегут, порвут – не велик выбор, так уж лучше застрелить его.
Опять вернулась – он переполз к дереву, оперся спиной, видно, пытался одной рукой бидон взять, попить, да не смог – развернул, молоко в снег и ушло.
Бледный, белый, как тот снег, снова глядит на меня глазищами черными.
Ну что ты будешь с ним делать! Сердце в клочья разрывается, вспомнила я, что там Люська мертвая в сенях! И Гай за будкой! И мама раненая! И снова вскинула на него винтовку. Но, чувствую, слезы душат изнутри, не могу выстрелить, и все тут!
Пока он был далекой фигурой в прицеле – я и не задумывалась, нажала на курок, и все, а тут гляжу в глаза – и не могу.
«Вставай! – прикрикнула на него. – Быстро!»
Ругаюсь на себя внутри, мол, дура ты, Анька, беспросветная! Такая дура, что свет не видывал! А все равно помогаю ему встать.
Потиху-помалу поднялся он, высоченный, как каланча.
«Пошли! – я его здоровую руку себе на плечо положила. – Держись!»
Ну и потопали мы. Медленно. Хоть бы дойти засветло.
«Куда мы идем?» – голос у него чуть подхриповатый стал, то ли от холода, то ли от боли.
«К деду», – отрезала я.
А куда еще его было вести? Не домой же, к девчонкам маленьким!
Глава 4
До деда дошли уж впотьмах, я его почти волоком на себе тащила. Совсем ослаб, да и, видать, замерз сильно.
Первыми забрехали собаки, у деда их было две – Жулик и Куля. Тут и сам дед из-за деревьев неслышно объявился с ружьем.
Я тут же залепетала:
«Это я, дед Мирон, я, не стреляй».
«Анька? Ты, что ли?!» – он поверить не мог.
Солдат тот сухой щепкой в снег и повалился.
«А это кто с тобой? Что это? – он разглядывал в сизых сумерках серую шинель. – Это что, немец?! Сдурела ты, Нютка, что ли?!»
«В дом, деда, в дом пошли, – что-то мне стыдно стало, – все там обскажу. Хватай его, а то у меня уж сил нет».
В дедовом доме пахло всегда вкусно – дымными поленьями, звериными шкурами, что на полу лежали, всякими терпкими травами, висевшими под потолком, мазями и еще чем-то неуловимым – теплым лесным духом. Дед любил чистоту и порядок, поэтому вещи обретались на своих местах. Он никогда не курил, как другие мужики, говорил, что сильно нюх отбивает, а нюх у него был будь здоров! Не хуже другого зверя!
Затащили мы этого парня в дом, сгрузили на лавку. Тот уже был без сознания.
«Рассказывай!» – потребовал дед Мирон.
«Может, ты его посмотришь сперва? У него плечо раненое».
А дед руки в бока упер и смотрит на меня исподлобья:
«Рассказывай, Нютка, в чем дело, не то я его прирежу в два счета».
Я знала, что он не шутит. И быстро начала рассказывать. Все как было – с того момента, как пошла Бурашку доить. И про Люську рассказала, и про маму раненую, и про то, как солдат этот меня в хлеву «не заметил», и про то, что автомата у него и не было, и про то, что это я его в плечо ранила.
«Ранила? А че ж не убила? Ты ж меткая! – дед был раздосадован. – И что теперь нам делать?»
Я молчала.