— Ты как моя мать.
— В гарнизоне чужих матерей не бывает, когда мужики дурят.
Дома меня встретил Сёма. Выскочил в прихожую босиком, с растрёпанной головой.
— Ну что?
Я присела перед ним.
— Проверку начали. Квартиру пока никто не тронет.
Он выдохнул так, будто весь день держал воздух внутри.
Аня вышла из кухни с телефоном в руке.
— Мам, у нас новое.
— Что?
Она повернула экран ко мне. На странице Кристины появилась фотография. Она сидела в кафе, ладонь на животе, глаза мокрые, подпись длинная, жалостливая.
Иногда счастье приходится защищать от тех, кто не умеет отпускать прошлое. Я верю, что наш малыш родится в любви, несмотря на чужую жестокость.
Под постом уже собирались комментарии. Кто-то жалел её. Кто-то спрашивал, кто обидел. Кто-то писал сердечки.
Я смотрела на эту картинку и понимала: Кристина решила воевать не документами. Жалостью. Пузом. Публичной картинкой.
Андрей хотел тихо забрать мою квартиру.
Она решила забрать ещё и моё лицо перед людьми.
Я отдала телефон дочери.
— Сохрани скриншот.
Аня кивнула.
— Будешь отвечать?
Я посмотрела на папку с документами на столе.
— Позже.
Глава 9
Пост Кристины разлетелся по городку быстрее утренней разводки.
К девяти утра его уже обсуждали в очереди у военторга, в регистратуре госпиталя, возле школы и даже у КПП, где обычно делали вид, что чужая личная жизнь не входит в служебные обязанности. На меня смотрели иначе. Кто-то с сочувствием, кто-то с осторожностью, кто-то с той неприятной жадностью, с которой люди ждут продолжения чужого скандала.
Я видела пост в телефоне раз двадцать. Мне пересылали его женщины, которых я знала годами, и те, с кем мы раньше едва здоровались. Одни писали: Лера, держись, мы понимаем. Другие осторожно спрашивали: А правда, что ты ей угрожаешь? Она же беременная. Третьи просто молчали и ставили многоточия, будто я должна была сама догадаться, что они думают.
Я не отвечала.
Сидела на кухне, передо мной остывал завтрак, Сёма собирал портфель, а Аня листала комментарии с таким лицом, будто читала протокол допроса.
— Мам, она уже пишет, что ты не даёшь отцу ребёнка оформить документы, — сказала дочь. — Смотри.
Она повернула ко мне экран.
Мы не просим чужого. Мы просим лишь право на спокойствие для малыша. Но есть люди, которым важнее месть.
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не истерика, не желание броситься отвечать. Глухая, взрослая усталость от чужой наглости. Эта девочка пришла в мой брак, в мой кабинет, в жизнь моих детей, а теперь рассказывала людям, что я мешаю её спокойствию.
Сёма застегнул рюкзак.
— Мам, в школе тоже будут говорить?
Я посмотрела на него. Вот ради чего мне нельзя было отвечать Кристине её же грязью. У меня был сын, которому сегодня идти в класс, смотреть людям в глаза и делать вид, что он обычный мальчик, а не сын генерала, о котором шепчется весь городок.
— Будут, — честно сказала я. — Может, не при тебе. Может, за спиной. Если кто-то спросит, скажи: это дела взрослых. Ты не обязан ничего объяснять.
— А если скажут, что ты плохая?
Аня резко подняла голову, но я остановила её взглядом.
— Тогда скажи, что ты знаешь свою маму лучше, чем они.
Сёма кивнул. Не уверенно, но кивнул. Я проводила его до школы сама. У ворот стояли две мамы из родительского комитета. Обычно они начинали разговор ещё издалека, но сегодня замолчали. Сёма это заметил. Спина у него напряглась, шаг стал быстрее.
Возле входа нас догнала учительница, Елена Борисовна. Невысокая, строгая женщина, которая никогда не лезла в чужие дела.
— Семён, иди в класс. Я сейчас подойду, — сказала она.
Сёма ушёл, оглянувшись.
Елена Борисовна посмотрела на меня.
— Валерия Михайловна, если кто-то из детей начнёт обсуждать дома услышанное, я пресеку. Но вы тоже скажите сыну, чтобы не дрался.
— Он уже всё видел. Я боюсь, что у него просто кончится терпение.
— У детей терпение кончается быстрее, чем у взрослых, — сказала она. — И это иногда честнее.
Я поблагодарила её и вышла со школьного двора. У ворот меня ждала Ольга Сергеевна.
— Поехали в Дом офицеров, — сказала она. — Там собрались женщины. Не официально. Просто поговорить.
— Обо мне?
— О себе тоже. После этой истории многим стало не по себе.
В малом зале Дома офицеров стояло человек двадцать. Жёны офицеров, две сотрудницы госпиталя, Нина Павловна, Наташа Лобанова, Марина. Даже Ирина Егорова пришла, та самая, которая просила не выносить семейное наружу. Она сидела у стены и смотрела на руки.
Я вошла и остановилась у двери.
— Если вы ждёте, что я буду оправдываться перед постом Кристины, я не буду, — сказала я сразу. — Я не трогала её. Не угрожала. Не писала ей первая. Всё, что она мне прислала, сохранено.